загрузка...

Счастливая звезда (Альтаир)

Место для Вашей рекламы

Немцов В.И.

СЧАСТЛИВАЯ ЗВЕЗДА (АЛЬТАИР)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

ЛАБОРАТОРИЯ No 6

День выдался серенький. В одной из лабораторий Института электроники и телевидения проходили обычные испытания.

Большой экран, на котором мелькали цветные майки футболистов, тоже казался серым, тусклым. Пятна расплывались и дрожали. Трудно было представить, что сейчас, на этом экране, показывается одно из самых интереснейших состязаний футбольного сезона. Опытная установка цветного телевидения работала явно неудовлетворительно.

Напрасно инженер Пичуев затягивал окна тяжелыми, шторами, следя за тем, чтобы ни один луч света не проникал в темную лабораторию. Напрасно - уже в который раз - проверял проекционную аппаратуру. Приборы показывали все нужные напряжения и токи. Круглые, как блюдца, экраны осциллографов были исчерчены голубыми светящимися линиями. Они упрямо подтверждали, что в телевизоре все в порядке, работает он нормально и не в нем надо искать причину сегодняшних неудач.

Вячеслав Акимович Пичуев руководил лабораторией, где разрабатывались сложные проблемы большого экрана. Но возникла новая задача - дать на такой экран цветное, а потом и стереоскопическое изображение. Цветом занималась соседняя лаборатория, причем весьма успешно, однако для большого экрана работу надо было начинать заново.

"Разве это цвет? - спрашивал сам себя Пичуев, разглядывая грязно-зеленые пятна, бегающие по экрану. - Лягушки в аквариуме..."

- Надя, - он нервно повернулся к лаборантке, - сообщите на стадион оператору, пусть посмотрит, почему у него красный цвет пропал.

Ничего не слышала Надя; прижав кулачки к подбородку, смотрела расширенными глазами на экран. Острая комбинация у ворот "Спартака" готова была закончиться голом. Вратарь выбежал навстречу мячу. "Ах!.."

Инженер горько усмехнулся. Так вот всегда. Ни один из работающих с ним лаборантов не мог оставаться равнодушным к передачам со стадиона. Во время испытаний они невпопад вертели ручки, забывали вести записи и путали показания приборов. Сегодня он решил оставить у телевизора Надю Колокольчикову, девицу внимательную и исполнительную, но и та оказалась болельщицей. Придется в следующий раз проверять свои установки подальше от зеленого поля стадиона.

Надя вскочила и захлопала в ладоши. Атака у ворот была отбита.

- Продолжаем работу, Наденька? - мягко спросил Вячеслав Акимович, но в голосе его она почувствовала скрытую усмешку.

Смутившись, Надя опустила голову. Уголком глаза посматривала на Пичуева, но в темноте видела лишь бегающие фигурки, отражающиеся в стеклах его очков. В них, как на маленьких экранах, все было видно абсолютно четко.

Сейчас динамовцы пробьют угловой удар.

Нет, это уже слишком! Где она находится, в конце концов? На стадионе или в лаборатории?

- Попросим показать трибуны. Там еще более разнообразны красочные пятна.

Вячеслав Акимович понимающе улыбнулся. Милая наивность!

Вот уже два года работает у него в лаборатории Надя Колокольчикова. Она отлично окончила техникум связи, а дальше могла учиться лишь заочно - надо было зарабатывать, помогать матери. Послали Надю не куда-нибудь, а в научно-исследовательский институт. От новой лаборантки немногое требовалось. Провести стандартные измерения, снять характеристики ламп, собрать из деталей нехитрую схему. Это умели делать все лаборанты. Однако Надя считалась не только умеющей, но и весьма способной лаборанткой, а некоторые инженеры утверждали, что она просто талантлива. С этим не вполне соглашался Пичуев. А кроме того, ему многое не нравилось в характере Колокольчиковой. Уж очень она была похожа на многих до странности несерьезных студенток, щебетуний и хохотушек, которых часто приходилось видеть в коридорах радиоинститута, где он читал курс электронных приборов.

Маленькая, с курчавыми волосами медного оттенка, Надя чем-то напоминала мальчишку и в то же время была грациозно-женственной, с чуть приподнятым, задорным носиком и живыми глазами. Они то щурились, превращаясь в две тонкие черточки, то делались огромными, выражая тем самым либо веселость, либо изумление. По мнению Вячеслава Акимовича, только эти два состояния были характерны для его лаборантки. Она и работала всегда с улыбкой. Меняя лампы или проверяя новый кинескоп, она вдруг смешно морщила нос, принюхиваясь к запаху перегревшегося от нагрузки сопротивления. Но вот встретилось что-то удивительное, не так ведет себя аппарат. Надя округляла глаза, изумленно глядя на прыгающую стрелку прибора. Проходили минуты, иногда часы, и тонкий, журчащий смех врывался в строгую тишину лаборатории. Надя не могла сдержать радости: наконец-то она выяснила загадку вздрагивающей стрелки! Как же она раньше не догадалась!

Вот и сейчас Надя залилась торжествующим смехом. Экран как бы просветлел. Сквозь грязную, мутную пелену просочились яркие, будто омытые дождем краски.

Вероятно, в телекамере на стадионе действительно что-то случилось с красным цветом. Теперь он появился на экране, заиграл свежо, радостно. Казалось, что только в эту минуту спартаковцы надели свои красные майки и, разбежавшись по полю, начали игру.

Выглянуло солнце. Его тонкий луч проник в лабораторию сквозь щель между бархатными шторами и весело заплясал на экране.

Вячеслав Акимович поплотнее задернул окно. Луч исчез, и поле засияло еще ярче. Крайний нападающий вел впереди себя мяч. Он оглядывался на противников, и по его розово-загорелому лицу скользили капельки пота. Таких подробностей не увидишь издали, с трибун. Радужный спектр тянулся за игроком, сопровождал его до самых ворот.

Пичуев повернул ручку на пульте управления, и радужное пятно исчезло.

Мяч метнулся вперед. Видно напряженное лицо вратаря. Но вот еще один удар, мяч мелькнул в сетке и упал на землю, как пойманная птица.

- Вячеслав Акимович, миленький, прошу вас, повернем камеру на трибуны! взмолилась Надя и потянулась к телефонной трубке. - Можно, я передам Голубкову?

Пичуев сжалился и разрешил. Оператор на стадионе повернул телекамеру. Теперь ее глаз скользил по рядам переполненных трибун.

Экран доходил до самого потолка. Казалось, что смотришь в огромное открытое окно и видишь перед собой трибуны стадиона.

Управление телевизором было вынесено на несколько метров от экрана. Здесь за специальным пультом с множеством ручек, приборов и сигнальных лампочек сидела Надя, Вновь она поймала себя на мысли, что и сейчас не может подавить жгучий, мучительный интерес к борьбе на футбольном поле. По выражению лиц зрителей Надя старалась угадать, в чью пользу складывалась игра.

С особым вниманием следила она за беспокойным щупленьким пареньком в пестрой клетчатой рубашке. На лице его выражалось все - и страх, и восторг, и страстное желание помочь любимой команде. Отчаяние и злость, радость и надежда - все бурное смятение чувств, меняющееся каждую минуту, читала Надя на его подвижном лице. Он что-то кричал, порывисто обнимал своих товарищей, толкал их в бок и тут же извинялся. Расшитая золотом многоцветная тюбетейка съезжала на глаза; морщась, он сдвигал ее на затылок и, снова вытянув тонкую шею, следил за мячом.

Надя поняла, что видит болельщика "Спартака". Он замирал и буквально бледнел - да, да, это заметно, ведь изображение цветное, - бледнел на ее глазах, когда игра перекидывалась к правым воротам. Надя чувствовала к нему что-то вроде неясной симпатии. Ну, как же, родственная душа.

Зато его товарищи, сидевшие с обеих сторон, совсем не понравились Наде. Один из них, широкоплечий спортсмен в гуцульской вышитой рубашке, угрюмо смотрел на игру и злился на приставания своего порывистого друга. Когда спартаковцы забивали гол в ворота противника, парень стискивал зубы и опускал глаза. Можно ли было сомневаться, что симпатии его принадлежат другому спортивному обществу! Не радовался он успехам "Спартака".

"Что ж, его личное дело, - рассудила Надя, стараясь быть объективной. Болеет за свою команду".

Но она никак не могла понять поистине чудовищного, невероятного равнодушия третьего друга. Он сидел слева от симпатичного поклонника "Спартака". Мало того, что он все время останавливал своего беспокойного соседа, - видимо, читал какие-то нотации и даже платком закрывал ему рот, когда тот свистел, он вовсе не смотрел на поле. Наблюдая за оператором, который возился с телевизионной камерой, направленной на трибуны, равнодушный зритель глядел прямо в объектив.

Оператор Голубков получил телефонное приказание остановить движение телекамеры. Вячеслав Акимович вполне мог довольствоваться цветовой гаммой, видимой сейчас на экране. Пестрая клетчатая рубашка, золотом расписанная тюбетейка беспокойного болельщика, узорчатая вышивка на груди его товарища, наконец синий костюм их равнодушного друга передавались прекрасно. Так по крайней мере думалось Наде.

Однако Вячеслав Акимович с этим не соглашался. На цветной, светящейся картине его придирчивый глаз замечал уйму всяких недостатков. Он смотрел на экран сквозь специальные фильтры, измерял интенсивность красок, освещенность отдельных участков и все это записывал в лабораторный журнал.

Слишком долго демонстрируются трибуны. Наде опять захотелось глянуть на поле, пусть одним глазком, на минуточку, - не все прочтешь на лицах зрителей. Что, например, узнаешь ты, глядя на странного парня, который неотступно смотрит на тебя с экрана? Всюду на трибунах напряженные, взволнованные лица, друзья, сидящие рядом, хмурятся и радуются, а он спокоен, как утес среди бушующего моря, волны разбиваются о его непонятную твердокаменность. Одет он совсем не по сезону - в темный костюм, с галстуком, хотя было очень жарко. Высокий лоб с залысинами, редкие русые волосы, глаза неопределенного цвета. Он слегка горбился, вероятно стесняясь своего высокого роста, - будто зрителям, сидящим за его спиной, неудобно наблюдать за мячом. Карандашом почесывая подбородок, парень, которого так подробно изучала Надя, смотрел на нее, и с лица его не сходило выражение задумчивой растерянности. У Нади было такое ощущение, словно он хочет что-то спросить у нее.

Состязание закончилось. Колокольчикова не слышала свистка судьи - в сегодняшних испытаниях звук не передавался, - но она увидела, как зрители поднялись и направились к выходу.

Проведенные испытания показали хорошее качество изображения, но передача была неустойчива и практически несовершенна. Срок службы электронно-лучевых трубок обидно мал - измеряется несколькими десятками часов. Их серийный выпуск пока еще невозможен. Приемник очень дорог, часто портится, капризничает. Вячеслав Акимович рассматривал цветные экраны трубок. Их было три - красная, зеленая и синяя. Горели они ослепительно ярко, как маленькие прожекторы. Лучи плотные, будто осязаемые, направлялись сквозь линзы в систему зеркал и оттуда широким многоцветным потоком выплескивались на белый экран.

Тонкие вертикальные линии, окрашенные оранжевым блеском, струились сверху, как весенний дождь на рассвете.

Но вот все изменилось мгновенно. Холодное фиолетовое сияние спустилось на экран. Бледно-розовые спирали задрожали где-то далеко в вышине.

Не полагаясь на лаборантку, Пичуев сам снимал нужные характеристики, исследовал режим работы, подбегая к столу, что-то записывал и снова возвращался к аппарату.

Надя с плохо скрываемой тревогой следила за инженером, боялась, что он снимет блокировку, залезет рукой внутрь приемника и случайно коснется контактов высокого напряжения.

Она неслышно ходила по лаборатории, стараясь ступать на носки, искоса поглядывала на Вячеслава Акимовича. Опустив руки к полу, он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Его худощавое продолговатое лицо с выцветшими мохнатыми бровями было спокойно и ничего не выражало. Казалось, инженер спит. Однако Надя понимала, что именно сейчас наиболее активно работает лаборатория No 6, которой он руководил... Конечно, в лаборатории трудятся еще два инженера, несколько лаборантов, в том числе и она, Надя, - но что они могут сделать без Вячеслава Акимовича! Абсолютно покорно, с непонятным ей душевным трепетом выслушивала она его недовольства. Хота он часто бывал и не прав, раздражителен, иногда грубоват, но что поделаешь, Надя ему все прощала.

Если б это не казалось ей несерьезным, приторно-сладким, каждый день она ставила бы ему цветы на стол. Но Вячеслав Акимович - инженер, а не тенор, и, кроме того, Надя ненавидела, презирала глупых поклонниц оперных талантов, тех, кто с цветами стерегут певцов у подъездов. Отчим был артистом музыкального театра в одном из крупных городов. Мать - тоже актриса. Отца Надя не помнила. Жили 8 душной комнатенке, где всюду стояли вянущие букеты - в ведрах, банках, тазах. Отчим любил пышные георгины и не любил Надю. Мать была несчастна, талант у нее маленький - никаких цветов. Помнит Надя, как вдруг исчезли букеты. Она радовалась: цветы мешали ей жить - тесно. А мама плакала. Потом приехали в Москву. Здесь уже не было ни георгинов, ни отчима. Мама играла девочек в маленьком передвижном театре, Надя неделями не видела ее, жила с бабушкой и тайком примеряла перед зеркалом мамины платья. Вскоре она уже смущала школьных подруг то каким-либо кокетливо завязанным бантом в медных курчавых волосах, то пышными складочками на форменном платье, то туфельками на полувысоком каблуке.

Потом, в техникуме, Надя снискала себе славу умненькой и красивой девушки, в нее были влюблены чуть ли не все третьекурсники. Это ей нравилось, но никого из них она особенно не выделяла.

Так и здесь, в лаборатории. Ей был очень приятен и симпатичен Вячеслав Акимович. Других чувств она к нему не испытывала. Смешно даже подумать... Но бывает в этом возрасте проявление особого чувства к человеку, нечто вроде "сентиментального уважения", - так по крайней мере оценивала Надя свое отношение к Вячеславу Акимовичу. И все же она хитрила. Хотелось бы немного большего внимания с его стороны. Надя знала, что она хороша, и обидно, когда на тебя смотрят рассеянными, ничего не выражающими глазами, так, как Вячеслав Акимович. И Надя ему прощала. Со всеми женщинами он был одинаков - достаточно суховат, порой подчеркнуто равнодушен, что многим казалось оскорбительным и свидетельствовало либо о его позерстве - есть еще у некоторых эдакое высокомерное отношение к женщине, - либо о дурном воспитании. Надя была слишком молода, чтобы как следует разобраться в этом.

Перебирая цветные проводнички, она хотела открыть ящик, убрать их туда, но не решалась, боялась стуком побеспокоить инженера. Пусть думает, в такие минуты мешать нельзя.

Пронзительно громко зазвонил телефон. Надя сразу же подскочила к нему, взяла трубку и, прикрывая ладонью микрофон, сказала вполголоса:

- Слушаю... Очень, очень занят... - Она оглянулась на Пичуева. - После позвони... Ну и не уговаривай. Подумаешь, срочность! Никаких пропусков! Сказала - и все тут! Не будем спорить, товарищ Голубков. Бесполезно.

- Опять вы с ним не поладили? - недовольно заметил Пичуев, поднимаясь с кресла. - Кстати, вам не идет роль ретивой секретарши.

Надя покорно проглотила обиду. Другому бы она ответила как полагается, а здесь стала оправдываться:

- Поймите сами, Вячеслав Акимович, - нельзя же выполнять все прихоти Голубкова! На стадионе опять привязались любители. Это ужасно! Конечно, Голубков говорит, что они настоящие изобретатели, просит заказать пропуск...

- Ох, уж эти изобретатели! - Инженер покачал головой и взял трубку. - Вот что, дорогой Голубков, давайте их сюда, но предупреждаю - в последний раз... Есть консультации, отделы изобретений - пусть туда и обращаются.

- Правильно, Вячеслав Акимович, - сочувственно заметила Надя.

- И вовсе не правильно. Полезно поговорить с любителями, узнать, чем они дышат... Кто такие? - крикнул он в трубку. - Студенты?.. Представители научного общества?.. Интересно... Паспорта есть?.. Так... И еще комсомольские билеты?.. Фамилии? Надя, запишите... Журавлихин... Понятно. Кто еще?.. Гораздый? Ну что ж, пускай Гораздый... Усиков? Давайте и Усикова.

Надя выписала заявку на пропуск и, положив ее в карман своего белого халата, остановилась в дверях.

- Вячеслав Акимович, мне почему-то ужасно знакомы эти фамилии. Где-то я читала...

- Всякое может быть, - Пичуев махнул рукой. - Про всех пишут. Читайте "Пионерскую правду" - "Как Витя готовился к переэкзаменовке". Слава по-разному приходит. Конечно, к тем, кто ее жаждет. - Он взглянул на пустой экран и задумался. - Ну, что же вы стоите? Не заставляйте людей ждать славы.

Вздохнув, Надя осторожно закрыла за собой дверь.

Глава 2

"АЛЬТАИР"

Оставшись один, Пичуев сдернул очки и с размаху бросился в кресло.

- Слава... Удивительный народ! - бормотал он. - Слава... Странное понятие... Слава...

Вот и студенты, которые сейчас придут к нему в лабораторию, тоже мечтают о славе изобретателя. Как объяснить этим желторотым птенцам, что чаще всего изобретательская слава не выходит за двери лаборатории? Тысячи талантливых ученых и изобретателей создают новые, еще никем не виданные аппараты - и ни разу не встречают своего имени в газетах. Да это им и не нужно... Девушки не посылают им восторженных записок, не провожают глазами на улицах. Даже если портрет изобретателя появится в "Правде", все равно капризная слава, о которой мечтают юные честолюбцы, не уживется в скромной лаборатории. Там ей будет скучно без света рампы и аплодисментов.

Впрочем, какая тут слава? Ведь старый изобретатель-одиночка умер. Сложность сегодняшних технических задач огромна. Решение их под силу только мощным коллективам. Вот почему инженер упрямо не признавал даже самого слова "изобретатель". Что может сегодня изобрести один человек? Лаборатория может, а просто инженер - ни в коем случае. Допустим, у него мелькнет какая-нибудь дельная мысль - все равно без советов и творческой помощи коллектива он не сумеет ее реализовать...

"Ах, эта молодежь! - часто вздыхал тридцатилетний инженер. - Не понимают они, что изобретатель не певец и не танцор, имя его не красуется на афишах... Он никогда не может выступать солистом".

- Ну, где же ваши "изобретатели"? - с усмешкой спросил он, увидя Надю в дверях.

- Сейчас придут. Голубков говорит, что это ребята из радиоинститута. Один с третьего курса, а двое первокурсники. Поймал меня в коридоре и, прямо-таки захлебываясь от восторга, расписывал их передатчик, который они... сделали. Надя хотела сказать "изобрели", но воздержалась, вспомнив, что Вячеслав Акимович не признавал этого понятия.

Кто-то осторожно постучал в дверь.

- Войдите, - разрешила Надя, на всякий случай поправляя кокетливый завиток на лбу.

На пороге показался высокий юноша, робко протягивая пропуск.

- Вы?! - воскликнула Надя, узнав в нем единственного равнодушного зрителя на стадионе.

- Да, я, - растерянно кивнул он головой, пытаясь как-то осмыслить происходящее, - Журавлихин Евгений. Слыхали разве? - Он оглянулся назад, в коридор, где задержались его товарищи.

Но вот пришли и они, стали по обеим сторонам двери, как часовые. Надя не удостоила их взглядом, с любопытством рассматривая человека, который так загадочно вел себя на стадионе.

- Не удивляйтесь, - она приподнялась на носки и весело прищелкнула каблучками, - я вас узнала сразу.

- Простите... У меня, наверное... зрительная память... - Студент вежливо склонился, искоса поглядывая на недовольное лицо Пичуева.

Нетерпеливо постукивая карандашом, Пичуев ждал, когда кончатся их личные воспоминания. Тоже нашли время! Он равнодушно разглядывал студентов. По первому впечатлению они казались ему малоинтересными. Во всяком случае вряд ли кто-нибудь из них мог бы осчастливить человечество гениальной идеей.

"Взять бы того же Надиного знакомого. - Инженер по привычке, как на экзамене, изучал студента. - Интересно - что у него за душой? Похож на отличника. Знающий. Зубрежкой, наверное, берет". Он почему-то был убежден, что Журавлихин принадлежит к той категории студентов, которые никогда не бывают искренне увлечены наукой. Она представляется им огромным нумерованным вопросником. На все эти вопросы надо дать точные ответы, а больше ничего от студента и не требуется.

Журавлихин говорил тихим, еле слышным голосом, что тоже не нравилось Пичуеву, Одет подчеркнуто скромно. Все у него гладко - аккуратно завязанный галстучек, прилизанные волосы. "Да и мысли, видно, такие же прилизанные", решил Вячеслав Акимович, чувствуя непонятное раздражение против ни в чем не повинного студента.

Его товарищи по очереди представлялись инженеру.

До боли крепким рукопожатием приветствовал его Дмитрий Гораздый. Он упрямо наклонил большую голову с шевелюрой в мелких, будто проволочных, колечках. Друзья его звали ласково - Митяй.

Худенький, казавшийся много моложе своих восемнадцати лет, Лева Усиков, называя свою фамилию, робко дотронулся до ладони инженера, будто боялся обжечься. Он смущался своего костюма: пестрая ковбойка и тапочки вряд ли уместны в строгой обстановке лаборатории. К тому же Надя при первом знакомстве поставила его в неловкое положение.

- Вячеслав Акимович, неужели не узнали? Он больше всех болел за "Спартака". Я как увидела его здесь живого, мне смешно стало ужасно.

- Не сомневаюсь, - сухо заметил Пичуев.

Надя не могла понять сразу, что он хотел этим сказать. То ли парень смешной? То ли она чересчур смешлива?.. Вечно вот так...

Журавлихин посмотрел на нее сочувственно, затем рассеянно поправил галстук и сдержанно начал объяснять, каким образом он и его товарищи попали в лабораторию:

- На стадионе заметили новую телекамеру, поинтересовались... Товарищ Голубков потом рассказал про нее... Решили вас попросить посмотреть передачу с нашего любительского аппарата. Хотелось бы на большом экране.

Пичуев снял очки и, небрежно покачивая их у самого пола, спросил:

- Вы передаете в цвете?

- Нет, что вы! Обыкновенно! - испуганно ответил Усиков, будто его, Женю и Митяя заподозрили в хвастовстве.

Такого аппарата они бы никогда не смогли сделать. Шутка сказать: любительский телепередатчик цветного изображения!

- Тогда я советую обратиться в радиоклуб, - сдерживая зевок, сказал инженер.

Все это его мало интересовало. Конечно, построить телепередатчик не легко, но уже давно работают малые телецентры, созданные радиолюбителями. Почему бы подобную аппаратуру не сумели сделать и студенты радиоинститута, хотя бы для практики? В этом нет ничего особенного.

Журавлихин неловко переминался с ноги на ногу. Он хотел было протянуть начальнику лаборатории пропуск для отметки, но в это время Женю выручил Митяй Гораздый. Он выглянул из-за его спины и, машинально погладив жесткую шевелюру, заявил:

- Небольшое уточнение, товарищ Пичуев. Не сказано самого главного. Телевизионный передатчик, который мы сделали в нашем студенческом научном обществе... не совсем, так сказать... нормальный.

- Возможно, - согласился инженер, пряча улыбку. - В чем же проявляется его ненормальность?

- Он работает только пять минут.

- Надя, слышите? Как просто решается задача! А мы тут бьемся, чтобы проекционные трубки работали целый год... Ну, рассказывайте! - Пичуев повернулся к студенту. - Что же вы остановились?

Гораздый оглянулся на своего старшего товарища. Стоит ли рассказывать? Он не чувствовал здесь привычной ему доброжелательности. В словах инженера скрывалась явная насмешка. Однако Митяй не имел права обижаться.

- Я вроде как не закончил свою мысль, - медленно, но уже более уверенно продолжал он. - Аппарат работает пять минут ежечасно, причем включается и выключается автоматически. Вместе с другими студентами мы построили его для биологов.

- Вот этого уж я никак не понимаю, - Вячеслав Акимович быстро надел очки и уставился на Гораздого. - Да вы садитесь.

На правах хозяйки Надя пододвинула гостям стулья и сама примостилась рядом. Она была рада, что ее начальник заинтересовался "телепередатчиком для биологов". О таких вещах она никогда не слыхала, причем досадовала на высокого парня. Такой приятный, даже интересный, и лицо у него умное, а вот о передатчике не смог сказать ничего путного.

- Женечка, позволь, тетерь я расскажу? - попросил разрешения Усиков, нетерпеливо ерзая на стуле.

Журавлихин молча кивнул головой.

- Через двадцать минут включится наш передатчик, - начал Лева, захлебываясь от волнения, видимо опасаясь, что его сию минуту прервут и он так и не уговорит инженера-скептика посмотреть, как работает их аппарат. - Мы его поставили недалеко отсюда, в одной из учебных лабораторий биологического института. У нас с этими самыми биологами, как говорится, творческая дружба. Сделали для них передвижной телепередатчик. Правда, он получился... это самое... довольно тяжелым, но Митяй... то есть Гораздый, - поправился он, поднимает его один. Питается он - я говорю о передатчике, конечно, - от аккумуляторов и преобразователя, потому такой и тяжелый. Достали самую чувствительную трубку, разработали схему, Митяй занимался ультракоротковолновым генератором. В общем, каждый понемножку что-нибудь придумывал...

- Ну, а вы сами что "изобрели"? - с улыбкой спросил инженер.

- Да я так, по мелочи. Автоматика. Переделывал часы с годовым заводом, контакты к ним пристраивал. Потом... это самое... художественное оформление отделка, покраска...

Усиков опустил глаза на тюбетейку. Он все время вертел ее в руках. Надя, а затем и Пичуев увидели, что тюбетейка раскрашена, расписана золотом по ткани, а не вышита, как обычно. Заметив этот в данном случае неуместный интерес к его художественному творчеству, Лева смял тюбетейку и сунул ее в карман. Речь идет о технике, а не о дамском рукоделии.

- Вот я... это самое... и говорю, - продолжал он уже более уверенно. - Все придумывали. А главное руководство - Женечкино... Журавлихина, Это его основная идея. Он сконструировал все вместе...

Женя спокойно поправил чересчур увлекающегося друга:

- Неправда! Руководила конструкторская пятерка. А вообще, все вопросы решались коллективно.

Вячеслав Акимович одобрительно кашлянул. Пожалуй, этот парень не совсем похож на зубрилу. Надя косила глаза в сторону начальника, наблюдала за ним и таяла от удовольствия. Кто-кто, а она никогда не ошибется в человеке! С первого взгляда, еще на экране, ее заинтересовал Журавлихин. А сейчас им интересуется сам Вячеслав Акимович.

- Так вот, когда биологи... то есть я говорю о студентах-биологах, быстро жестикулируя, рассказывал Лева Усиков, - увидели наш "Альтаир"...

- Какой "Альтаир"? - удивилась Надя.

- А мы разве не говорили? - рассеянно спросил Журавлихин, потом извинился и пояснил: - Так мы назвали телепередатчик. Видите ли, в нашем научном обществе разрабатывается целая серия приборов. Сначала мы их нумеровали, но это оказалось неудобным - номера не запоминались. Тогда Усиков предложил присвоить нашим конструкциям и исследовательским работам названия звезд. Коротко, и запомнить легко...

- Романтично, - подсказал Вячеслав Акимович. - Но вы здесь не оригинальны. В исследовательских институтах часто прибегают к этой системе. Правда, я не слыхал насчет аппаратов, названных звездами первой величины. Видно, скромничают авторы.

Инженер выжидательно посмотрел на Усикова, но тот молчал. Конечно, это шутка - насчет скромности. А все же не вредно было выбрать звездочку помельче. Оставалось единственное утешение, что "Альтаир" из звезд первой величины не самая яркая, но для него и друзей самая счастливая. И Лева, успокоившись, торопливо продолжал:

- Зачем же биологам понадобился "Альтаир"? Рассуждали они так. А что, если его использовать для наблюдения за животным миром? Ну, скажем, поставить аппарат где-нибудь на недоступной скале, возле орлиного гнезда, и видеть все, что там делается. Никакие дожди, ветры наблюдателю не страшны.

Это самое (Лева никак не мог отвыкнуть от повторения "этого самого")... он сидит себе внизу, в теплой комнате, и видны ему какие-нибудь птенцы самым крупным планом, будто примостился он совсем рядом... Интересные кадры биолог может фотографировать прямо с экрана или даже снимать на кинопленку... Но тут стал вопрос о питании "Альтаира". Если он будет включен постоянно, то аккумуляторы необходимо заряжать каждые сутки. Бились мы, бились, и вдруг Гораздый предлагает применить часовой автомат - пусть "Альтаир" включается каждый час на пять минут. С этим в конце концов согласились и биологи, говорят, что в ряде случаев и пяти минут достаточно.

- А не маловато? - спросил Пичуев.

- Но ведь можно включать не только на пять минут, а и на десять. "Альтаир" может работать через каждые полчаса, через три часа, раз в сутки. Все зависит от желания наблюдателя. При пяти минутах передатчик будет работать... работать... В общем, позабыл... Митяй, дай линейку.

Гораздый поморщился от этой фамильярности в присутствии незнакомой девушки и, вытащив из кармана счетную линейку, передал ее товарищу.

- Спасибо, - поблагодарил Лева, быстро передвинул на линейке рамку и движок и тут же сообщил: - "Альтаир" автоматически будет действовать... Это самое... примерно двадцать суток. За это время к нему можно и не подходить, чтобы не пугать животных, птиц или даже рыб...

- Хотите аппарат опустить на дно? - заинтересовался инженер.

- Да. Но пока еще только спорим, - Лева украдкой взглянул на Митяя. Студенты-биологи, которые выбрали себе рыбью специальность... простите, пожалуйста, так между собой мы называем ихтиологию... вот они настаивают, чтобы мы взяли "Альтаир" и в составе их экспедиции ехали на море. Я, например, считаю, что так и нужно сделать... Представьте себе, - закрыв глаза от восторга, Лева рисовал радужные перспективы, - "Альтаир" лежит на дне солнечной бухты. Перед объективом плавают какие-нибудь розовые медузы, ползают раки-отшельники, резвятся морские коньки, камбала демонстрирует ихтиологам свой необыкновенный профиль с обоими глазами. Или, скажем, с борта корабля мы опустим "Альтаир" на тросе, потом поплывем над развалинами старинной крепости. Кто знает, не откроет ли наш аппарат новый исторический город? Или просто не поможет ли он в поисках затонувших кораблей?

- Вот это другое дело, ближе к реальности, - заметил Пичуев, подходя к столу и отыскивая под газетами трубку. - Лучше займитесь техникой.

- Спасибо, что поддержали, - обрадовался Усиков, и его быстрые, живые глаза заискрились. - А Митяй смотрит однобоко. Хочет ехать с другой группой студентов. Те собираются исследовать... это самое... ну, как его? Каспийские джунгли. Говорят, что там особенно богатый животный мир - фламинго, кажется, нутрия... Клянутся, что им необходим "Альтаир" и...

- Кстати, он начнет работать через семь минут, - перебил его Журавлихин.

До этого он молчал, не вмешивался. Пусть рассказывает Усиков, у него получается красочно. Но минуты истекают, пора закругляться.

- Надя, включите другой телевизор, черно-белый, - сказал Пичуев, зажигая трубку и снова усаживаясь в кресло.

Предполагая, что "Альтаир" сейчас лежит на дне аквариума у ихтиологов, инженер пошутил, что, пока не сделан аппарат для передачи в цвете, придется наблюдать рака-отшельника серым, и попросил Журавлихина сообщить Наде, на какую волну должен быть настроен телевизор.

Женя задумчиво пошел вслед за лаборанткой. Впервые он увидит передачу с "Альтаира" на большом экране.

- Осторожнее! - предупредила Надя, оглянувшись и указывая на пол.

Как удав, выползал из-под стола толстый чешуйчатый кабель. Журавлихин чуть было не споткнулся, благодарно посмотрел на девушку в белом халате и с удивлением заметил, что та беззастенчиво смеется. Абсолютно бестактно для первого знакомства! К тому же и место совсем неподходящее.

В дальнем углу лаборатории, где находился светосильный экран, Надя задернула тяжелые шторы и включила телевизионный проектор. На экране, будто усыпанном крупным жемчугом, показалось яркое белое пятно; оно постепенно расплывалось, вот уже к самому потолку подкатилась светлая волна, и тогда по всему белоснежному полю побежали тонкие, прозрачные линии.

Надя подправила фокусировку, увеличила яркость и установила подсказанную Журавлихиным волну.

- Что-то пока ничего не видно, - с искренней озабоченностью проговорила она, подкручивая ручку настройки. - Может быть, для такого расстояния не хватает мощности передатчика?

- Все проверено. Впрочем, я не знаю чувствительности вашего приемника.

- За это не беспокойтесь, - сухо ответила Надя, обидевшись за честь своей лаборатории. - Мы его сами переделывали.

Усиков подсел ближе к экрану, смотрел на часы, нервничал, поминутно снимая и надевая тюбетейку.

- Как сыграли? - неожиданно услышал он Надин шепот.

Но и сейчас Надя ничего не узнала. На экране показались косые бегущие полосы. Пришлось сразу же заняться настройкой телевизора. Ведь передача "Альтаира" идет только пять минут.

- Эге! Становится на что-то похоже, - одобрительно проговорил Вячеслав Акимович, подходя к экрану. - Интересно! В аквариуме плавают белки?

Сквозь редкую проволочную сетку можно было ясно рассмотреть прыгающих белок. Вот одна из них встала на задние лапки и начала умываться.

Журавлихин предупредил инженера, что в этих испытаниях изображение идет без звука. Просто они не включили второй передатчик. Но звук мало интересовал Вячеслава Акимовича - он тщательно рассматривал картинку, определяя глубину резкости.

- Надя, увеличьте контрастность. Да не то, не то! Зачем вы крутите все ручки подряд? Внимательнее! Все позабыли, - раздраженно говорил инженер; видимо, он не на шутку заинтересовался аппаратом любителей.

Опытным глазом исследователя Пичуев заметил остроумную простоту в решении некоторых технических задач.

В дальнем углу клетки расплывчатое белое пятно. Может быть, это падает свет из окна? Нет, не похоже. Промелькнула прыгающая белка. Это уже на третьем плане?

Пятно закачалось и пропало. А затем откуда-то сбоку выползло на экран огромное лицо и сразу закрыло всех белок и клетку. Лицо самое обыкновенное. Широкое, круглое, с чуть выступающими скулами, оно могло принадлежать парню лет восемнадцати. Ни одна морщинка не ужилась бы на этом юношеском лбу, где виднелись только линии телевизионных строк. Жгучее, ни с чем не сравнимое любопытство застыло на лице; будто в удивлении, шевелились светлые пушистые усы. Все было видно очень четко - и зачесанные назад гладкие волосы, и выпуклые, изумленные глаза. Широкий добродушный рот полуоткрыт. Еще бы, парень смотрел в объектив никогда не виданного им аппарата!

Лицо исчезло. По диагонали через весь экран метнулась белка. Потом вновь появилось лицо, но уже девичье. Еще лицо, еще и еще. Это биологи, малопривычные к технике, интересовались странным аппаратом. Хотелось заглянуть в него: а что там есть? Что там видно? Естественное любопытство...

Но вот опять появились белки.

Вячеслав Акимович бросился к пульту, хотел в оставшуюся минуту определить четкость заднего плана, но опять, как луна, выплыло на экран знакомое лицо.

- Здравствуйте! - Пичуев досадливо поморщился. - Что за надоедливый парень!

- Может, мае туда поехать? - забеспокоился Усиков, вытягивая шею, будто ему мешал воротничок. - Предупредить ребят - пусть не заглядывают.

Изображение на экране исчезло. Пять минут истекло, и автомат послушно выключил аккумулятор "Альтаира".

Пичуев недовольно сдернул очки.

- Надюша, быстренько организуйте машину. Поезжайте скорее, - напутствовал он Усикова. - Выключите автомат. Сделайте, чтобы передатчик работал без перерывов примерно два часа.

Когда Усиков и Надя исчезли, инженер поудобнее расположился в кресле и, указывая студентам на диван, предложил им сесть напротив.

- Рассказывайте подробнее. Судя по всему, передатчик у вас достаточно портативный. Какая же там мощность в антенне?

- Примерно пятьдесят ватт.

- Молодцы! При чувствительном аппарате вроде этого, - Вячеслав Акимович указал на только что работавший телевизор, - можно перекрыть хорошее расстояние. Кстати, на дальность испытывался ваш "Альтаир"?

- Пока еще нет!

- Это надо сделать в самое ближайшее время. Так вы говорите, что схема передатчика у вас стабилизована? - продолжал инженер, обращаясь к студентам и пододвигая к ним кресло поближе.

Журавлихин чертил схемы, приводил расчеты, удивляя придирчивого инженера своими глубокими познаниями в радиотехнике.

"Эх, если бы мне все студенты так отвечали! - вспоминал Пичуев прошедшие экзамены в институте, где читал лекции. - А практика какая... настоящая творческая! Из этого малого инженер выйдет".

- Значит, в вашем научном обществе занимаются не только теоретическими исследованиями? - спросил Вячеслав Акимович. - Детали для "Альтаира" где-нибудь заказывали?

- Нет, сами сделали в наших институтских мастерских. - Журавлихин смотрел на инженера ясными, чуть зеленоватыми глазами.

С гордостью за своих товарищей он рассказывал, что некоторые из них освоили токарный станок и выточили довольно сложные детали для "Альтаира", что дирекция разрешила научному обществу пользоваться всеми лабораториями, и тут же добавил, как самое важное:

- В лабораториях и мастерских у нас заводская дисциплина.

- А вы бывали на заводе? - Пичуев прищурился, смотря на Журавлихина сквозь стекла очков.

- Теперь бываем часто. Научно-техническая взаимопомощь. Потом еще связь по комсомольской линии, друг другу помогаем. А, помню, в первый раз когда приехали на завод, странно было. Примкнули к экскурсии молодых технологов. По всем цехам их водил главный инженер, тоже совсем молодой, вроде вас. Журавлихин почувствовал, что сказал лишнее, Пичуев поморщился. - Мы попали в обеденный перерыв, рабочих в цехах не было. И до чего же мы удивились, когда увидели, что главный инженер подходил к станкам и последовательно делал все операции, требующиеся для обработки изделия! Он работал и за токаря, и за фрезеровщика, и за штамповщика, включал сложные станки-автоматы, чувствовал себя хозяином всех машин. Он мог сделать все детали, собрать из них приемник, отрегулировать его, проверить и подписать паспорт на выпуск. Так он ходил из цеха в цех, показывая, как надо применять

новые

приспособления, демонстрировал разработанный им испытательный щит, на котором сразу видна вся работа приемника. Он знал по имени каждого рабочего, выполняющего ту или иную операцию. Мы же ходили за ним, раскрыв рот, и думали, что видим не главного инженера, а кудесника. Многие из нас решили, что только таким и должен быть настоящий специалист. Он все должен знать, все должен уметь... - Журавлихин замолчал и уставился на носки своих ботинок.

- В последнем выводе вы немножко перехватили, - с оттенком дружеского расположения заметил Пичуев. - Однако и практические знания и умение по-хозяйски взяться за ручку рубильника пригодились бы человеку несколько раньше, чем в моем возрасте. К сожалению, чаще всего бывает, что инженер, оканчивающий институт, еще далеко не инженер.

- Это нам все говорят, - признался Митяй, виновато вздохнув. - Конечно, сейчас и производственная практика налажена и постоянная связь с заводами. А что первокурсникам делать? Как исключение, приняли нас в научное общество. Польза от него, конечно, большая. Ведь обидно, коли ты получил диплом инженера, идти на завод или в лабораторию опять студентом-практикантом, а не работником. Мы не хотим скидки на неопытность.

Всегда спокойный, даже несколько флегматичный Митяй говорил горячо, взволнованно:

- В самом деле, что за скидка на молодость и неопытность! Передовые рабочие на предприятиях выполняют уже завтрашние планы. Почему же молодые инженеры должны от них отставать и, кроме отпущенных государством пяти лет на учебу, еще два-три года привыкать к самостоятельному труду?

- Не спорю, - согласился Вячеслав Акимович, - привыкать надо сейчас, пусть даже с первого курса. Однако вы сами говорите, что каждый студент проходит практику на заводе или в исследовательском институте. Например, у нас тоже бывают практиканты.

- Вы им даете самостоятельную конструкторскую работу? - с вежливой улыбкой спросил Журавлихин.

- Многого захотели!..

- А у нас в СНОРИТе это возможно.

- Где? Где? - переспросил инженер.

- Ну, это мы так, больше для себя, - замявшись, признался Журавлихин. СНОРИТ - это значит Студенческое научное общество радио и телевидения.

- Пышное название! - рассмеялся Пичуев. - Не какой-нибудь научный кружок или, скажем, СНО, как везде, а СНОРИТ. Но когда же вы все успеваете делать: и слушать лекции, и готовить домашние задания, и, главное, воспитывать в себе "привычку к самостоятельности"?

- Со временем очень туго. Но все-таки успеваем. Вероятно, выкраиваем за счет танцев. - Женя усмехнулся. - Некоторые из наших студентов, особенно студенток, этим делом чересчур увлекаются.

- Слыхали, Надюша, о чем говорят серьезные мужчины? - крикнул инженер, заметив ее в дверях.

Вбежал Лева Усиков и радостно сообщил, что "Альтаир" уже работает и выключится через два часа. Лева предупредил тетю Нюшу, дежурившую в живом уголке, чтобы она никого не подпускала к аппарату.

- А сам почему не остался? - спросил Митяй.

Но Лева даже не удостоил его ответом. Чудак человек, всем хочется посмотреть передачу...

Вновь по экрану побежали светлые полосы. Вячеслав Акимович, заложив руки за спину, стоял несколько поодаль, внимательно наблюдая за появлением первых признаков изображения.

С левого края экрана выползли черные линии, быстро помчались в сторону и вдруг остановились. Показалось ребро клетки. Можно было разобрать, как из темных разбросанных пятен постепенно складывается ясная картинка.

На первом плане сидели две белки. У них вздрагивали кисточки на ушах, блестели бусинки глаз, - все было видно абсолютно четко, но темновато. Как назло, в тот самый момент, когда заинтересованный инженер подошел к аппарату, чтобы увеличить яркость, из глубины выплыл огромный палец. Приближаясь к зрителям, он покачивался, словно грозил им, потом расплылся в темное пятно, видимо коснулся объектива аппарата, постучал по нему и снова исчез.

- Кто там опять развлекается? - недовольно пробурчал инженер.

Будто отвечая на вопрос, из темноты вылезло на экран знакомое лицо. Круглое, как блюдо, оно сейчас казалось плоским. Пичуев подправил фокусировку. Блеснули любопытные глаза над выступающими скулами, задвигались вверх и вниз смешные усики.

- Ну, вот что, молодцы, - Пичуев раздраженно выколачивал трубку над пепельницей, - пока вы не оттащите этого гусара от объектива, смотреть нечего. Мне он уже надоел. Боюсь, что с подобными шутками не следует обращаться в научный институт.

Он резко поправил очки, сунул трубку в карман и быстро вышел из комнаты.

- Как вам не стыдно! - набросилась на студентов Надя. - Отнимаете время у занятого человека... - Носик ее сердито шевелился, как у кролика. - Должны понимать: некогда ему заниматься вашими фокусами!

Она молча отодвинула портьеры на окнах. Лучи заходящего солнца окрасили стекла. На потолке задрожали красновато-оранжевые квадраты.

Журавлихин бесцельно смотрел на них. Митяй задумчиво почесывал круглый подбородок и мысленно проклинал Левку.

Какое он имел право убежать от аппарата?! Впрочем, с Левкой и не такие вещи случаются. До чего же пустой малый! Вот уж действительно, дурака пошлешь - за ним и сам пойдешь.

Надя молча ходила по комнате, выключала приборы, накрывала их чехлами, двигала стульями и всем своим видом показывала, что разговор окончен.

- Идемте, я подпишу пропуска, - с подчеркнутой официальностью сказала она, но вдруг ей стало жалко студентов, особенно Журавлихина. - Не понимаю я таких людей. Взрослые мужчины, а от всякого пустяка киснут. Да у нас на день по тысяче неудач случается - и то ничего. Я в прошлом году опытную проекционную трубку в первый же день пережгла. Ужасно! Целую ночь не спала, А наутро взяла себя в руки. Научная работа воспитывает волю... Знаете, какой у меня стал характер. - Она сжала кулачок. - Если кто на пути станет, я...

Надя почувствовала, что говорит совсем не то, и смутилась своей откровенности. Однако нужно было хоть чем-то подбодрить студентов, не познавших еще тернистого пути в науке. Сама же она считала, что опыта этого у нее вполне достаточно для покровительственного разговора со студентами. Надя поучала, чего, например, Митяй не выносил.

- Вот послушайте, - назидательно говорила она, опасливо косясь на дверь: не войдет ли Вячеслав Акимович? - Надо прежде всего при любом эксперименте исключить все неожиданности. Ведь это же основное правило. Кто вам мешает?

- Конечно, усатый! - раздраженно выпалил Лева. - Если бы не он... Э, да что там говорить! - он безнадежно махнул рукой.

- Оставим этот вопрос, - солидно заметила лаборантка. - Он не имеет никакого отношения к науке. Прежде всего, необходимо доказать, что "Альтаир" не пустая игрушка. Вам говорил Вячеслав Акимович об испытаниях на дальность?

- Говорил, - буркнул Гораздый. - Ну и что же из этого?

- Я думаю, что вам понятно. Надо провести эти испытания, и если результаты будут достаточно убедительны, это вновь заинтересует Вячеслава Акимовича... А всякие... не технические препятствия вы сможете устранить и без моих советов... Я говорю о любопытствующих физиономиях перед объективом.

- Ну, если я сейчас застану эту физиономию у аппарата, - сжимая кулаки, говорил Митяй своим друзьям, когда спускались по лестнице, - она будет выглядеть совсем иначе, чем на экране.

Как бы соглашаясь с Митяем, Журавлихин промолчал.

* * * * * * * * * *

Странная память у Нади Колокольчиковой. Она помнила все: лабораторные записи, номера телефонов, числе мячей, пропущенных в ворота "Спартака", но фамилии, которые она когда-либо слышала, из ее памяти сразу же исчезали. В лучшем случае она просто путала их: фамилии "Карпов" и "Карпухин" для нее были абсолютно тождественны, так же как "Иванов" и "Петров". Цифры куда легче запоминаются, чем фамилии... Но эта особенность Надиной памяти не всегда располагала к шуткам. Бывали и неприятные минуты. Вячеслав Акимович просил Надю вызвать мастера опытного цеха Никитина, а она спрашивала Никифорова. Тренируя волю, лаборантка пыталась как-то воздействовать на свою незадачливую память. Еще бы! Путая фамилии, она огорчала инженера и ставила его в неловкое положение. Надя практиковалась, заучивая подряд фамилии в телефонной книге, учила их, как формулы, но ничего не помогало. Запоминались страницы, номера домов и квартир, а "Ивановы" и "Петровы" скользили поверх ее сознания.

Фамилии Журавлихина, Гораздого и Усикова ей тоже ничего не напоминали.

Нельзя сказать, что об этих юношах написаны монографии, известные всему читающему человечеству. Поздними вечерами бродя по садам и паркам, впечатлительные девушки не шептали их имен, не искали их портретов среди фотографий киноартистов, выставленных в газетных киосках. Однако кому-кому, а лаборантке Колокольчиковой следовало бы помнить, что совсем недавно об этих студентах писали в радиожурнале. За конструкцию маленького переносного телевизора студенческое научное общество получило вторую премию на Всесоюзной радиовыставке. В постановлении жюри упоминались фамилии Журавлихина, Гораздого и Левы Усикова. О них же писали в вечерней газете, где была помещена фотография молодых конструкторов со своим аппаратом. Вместе с ними снимались еще шесть активных участников научного общества, но вполне понятно, что основные конструкторы сидели в центре и Надя Колокольчикова могла бы обратить на них свое благосклонное внимание.

В тот вечер, после не совсем удачной демонстрации "Альтаира", Надя приехала домой поздно. Тут же позвонил нетерпеливый Усиков. Желая ее обрадовать, он торжественно сообщил, что час назад решился вопрос об испытаниях на дальность.

- Женечка посоветовался с ребятами. И что бы вы думали? Все в один голос заявили - поручить испытания Гораздому и мне.

- А как же ваш товарищ?.. Этот, как его... - Надя мучительно вспоминала фамилию. - Журавлев?

- Вы хотели сказать - Журавлихин, - поправил ее Лева. - Он... это самое... не может, едет лечиться. Придется вдвоем испытывать "Альтаир". Потом, наверное, отправимся к морю, если Митяй не заартачится.

Дальше Усиков стал уже хвастаться, будто ему научное общество поручило оформление отчета по разработке "Альтаира".

- Надо же теоретически обосновать исследования, - говорил он. - Это немаловажный участок нашей деятельности.

Он пожаловался, что двоим будет трудновато испытывать за городом громоздкий аппарат, но многие ребята разъехались на каникулы и, кроме, как ему, Леве, и Митяю, доверить такое ответственное дело некому. К тому же у Митяя не только опыта, знаний, но и силы хватит дотащить любой аппарат.

Колокольчикова искренне пожелала студентам удачи. Ей самой, как она говорила, "ужасно" хотелось принять участие в этих испытаниях. Но что поделаешь, у нее "страшно" много работы, Вячеслав Акимович сердится.

- Вообще, надо за ним следить, он рассеянный, но дядька хороший, умный, справедливый и прочее. Вы его еще полюбите, Журавлину привет. Ни пуха ни пера!

Что мог Лева сказать? Во-первых, Надя опять перепутала фамилию, а во-вторых, хотя он и не верил в глупые приметы, но на пожелание "ни пуха ни пера" чем-то отвечают - кажется, посылают к черту. Он покраснел при этой мысли и торопливо повесил трубку.

Глава 3

ЗВЕЗДА БЛЕСНУЛА И ИСЧЕЗЛА

Кто не бывал на полевых испытаниях радиоаппаратов, тот не поймет всей волнующей прелести этого завершающего этапа большого терпеливого труда. Целый год студенты работали над передвижным телепередатчиком. Сколько неудач испытали! И совсем не права. Надя, считая, что лишь в научной работе солидного Института электроники и телевидения, где она, как лаборантка, занимала далеко не последнее место, могут воспитываться воля, настойчивость и настоящий "мужской характер".

В тот вечер, когда она высказывала эту, с ее точки зрения, непреложную истину, наши друзья, создатели "Альтаира", промолчали. Они не меньше Колокольчиковой знали, чего стоит исследовательский труд.

И вот настало утро решающих испытаний. Директор института разрешил студентам взять полуторатонку. Начальник гаража предупредил их, что к пяти часам машина должна быть в городе, встречать на вокзале какой-то груз, а шофер попросил ребят отпустить его еще раньше - надо успеть пообедать. Таким образом, у наших исследователей для проведения всех испытаний, намеченных по программе, времени оставалось маловато.

Но что же представлял из себя "Альтаир" - аппарат, вокруг которого было столько суетни? Когда студенты вытащили его из лаборатории и хотели поставить прямо в кузов грузовика, шофер, опустив кепку на глаза, задумчиво почесал темя.

- Не способно такие научные вещи возить без упаковки. Ишь красота какая, загляденье! Не ровен час, поцарапаем или еще что...

Действительно, опытные руки мастеров из научного общества поработали на славу. Аппарат блестел на солнце, будто покрытый инеем. Он был выкрашен голубовато-серым кристаллическим лаком. Лева сам подбирал тон. Все ручки, наличники приборов и другие части хромированы. Сейчас в них, как в фасонных зеркалах, отражались вытянутые или, наоборот, сплюснутые лица студентов и шофера.

В обычных телекамерах торчит длинная труба объектива. Здесь трубы не было. Молодые конструкторы запрятали ее внутрь. "Альтаир" блистал не только прекрасной отделкой, но и остроумием конструкции, законченностью формы, продуманным расположением всех деталей. Среди радиолюбительских аппаратов, конечно, он был "звездою первой величины" и требовал к себе уважительного, бережного отношения. Лева Усиков согласился с шофером, что такой аппарат нельзя возить в грузовике "навалом".

- Не успели мы защитный чехол сшить, - сожалел он. - А ведь Женечка напоминал... Кстати, Митяй, - обратился он к другу, - такую блестящую штуку невозможно замаскировать ветками. Любая живность будет шарахаться.

- Погодите маленько! - Шофер быстро сообразил, в чем дело, и побежал в гараж.

Через минуту он уже тащил обыкновенный упаковочный ящик, сбитый из толстых досок.

- Дырку надо прорезать для объектива, - осматривая ящик, заключил Гораздый.

- Только не очень большую, вроде щели, - предупредил его Лева. - Пусть будет незаметно.

Митяй хотел сам заняться этим делом, но Левка, которого за маленький рост и большие уши Митяй называл Тушканчиком, тоже не мог быть равнодушным наблюдателем и уже стал долбить стенку ящика.

- Эх, пальцы торчат, работать мешают, - укоризненно пробасил Митяй, смотря на его неуверенные движения.

Лева неловко стукнул молотком и, сморщившись от боли, сунул палец в рот. Работу заканчивал Митяй.

Собирались сравнительно недолго. Аппарат завернули в мягкую ветошь, подложили вниз и с боков несколько губок для амортизации, поставили его в ящик, забили крышку гвоздями. А сверху, над ручками управления, сделали квадратный вырез, в случае нужды он мог закрываться фанерной задвижкой.

Решили выехать километров за пятьдесят от Москвы, где вдали от телефонных и телеграфных проводов - они очень мешают объективным испытаниям на дальность - требовалось проверить, на какое расстояние передает "Альтаир", причем желательно испытать в разных условиях, особенно в лесу.

Утро было жарким. В небе, как лоскут прозрачного шелка, висело розоватое облако. Вместе со своим другом Лева сидел в открытом кузове машины и, придерживая спадающую тюбетейку, бесцельно следил за облаком. Все уже обговорили, обсудили план испытаний, нанесли точки на карте, где будут стоять аппараты, теперь осталось только ждать. Легкое чувство беспокойства за успех эксперимента примешивалось к радостному ощущению свободы; его всегда испытывал восторженный Лева, когда удавалось вырваться за город. И вот снова начинается путешествие, пусть даже маленькое: продлится всего лишь несколько часов. Бегут телеграфные столбы, штрихуют небо линии проводов, и вдоль дороги, заходя одна за другую, словно кружатся березы. Все это напоминало Леве о будущем путешествии с "Альтаиром". О чем же думает Митяй? Чего он выжидает? И Лева спросил резко:

- Как хочешь, но я тебя не понимаю. Через три дня туристы-биологи уезжают к морю. Завтра мы должны им дать ответ, едем с ними или будем торчать в Москве.

Митяй сидел на ящике с "Альтаиром". На коленях покачивался телевизор в чемодане.

- Поедем по Волге, - невозмутимо проговорил Митяй, - стройки увидим. А потом - ты слыхал, что говорили биологи? Такого места, как Волго-Ахтубинская пойма, нигде в мире нет. Кабаны, фазаны, лотосы... Да что я тебя агитирую? За Волгу высказались почти все наши ребята.

- Им, конечно, хорошо высказываться, - рассердился Лева и, защищаясь от ветра, поднял воротник своей неизменной клетчатой рубашки. - Свалили на нас испытания, а сами небось уехали к морю, загорают. Другие по горам лазают, это самое... штурмуют "неприступные" вершины.

- А кто виноват? - Митяй посмотрел на него светлыми, будто прозрачными глазами. - Ребята хотели отложить испытания до осени, но тебе, конечно, не терпится. Сам и напросился.

- При твоей активной поддержке. Меня удивляет, как ребята доверили тебе... ну и мне, конечно... такую драгоценность. "Альтаир", можно сказать, единственный в мире, а мы его потащим неизвестно куда, в какие-то тростниковые джунгли. Вдруг ты его там утопишь?

- Поучи щуку плавать! - лениво забасил Гораздый. - Запомни раз и навсегда: никаких подводных опытов! Я из-за этого на море боялся ехать, а ты уже закидываешь удочку, как бы на Волге протащить свою дурацкую идею. Не выйдет, товарищ Усиков, как бы вы ни старались...

Он не на шутку встревожился, зная упрямство Левы и обычную свою покладистость. Не впервой ему уступать другу, правда со скрипом, но все же уступать. Левка - артист тонкий, он так может прикинуться, что никакой "мужской характер", о котором говорила эта девчонка из лаборатории, не поможет Митяю. Будет ходить грозный Лев темнее тучи, потом примет свое прежнее обличье робкого Тушканчика, станет вздыхать и жалостливо поглядывать на друга. Как же тут с собой совладать! Терпеть не мог Гораздый лишних ссор.

А Тушканчик молчал и дулся. Машина свернула на проселок, заколыхалась, как на волнах. Крашеная тюбетейка качалась перед глазами Митяя, и ему представлялось, что Левка укоризненно кивает головой. Ну и пусть. Сам виноват. Не хотелось думать об этом. Гораздый отвернулся, приоткрыл чемодан с телевизором и, дождавшись, когда машина снова выедет на гладкую дорогу, занялся его проверкой.

Молодые конструкторы приложили немало усилий, чтобы сложный телевизор запрятать в небольшой чемодан, и, главное, вместе с аккумулятором и преобразователями. Они применили новый, очень экономичный кинескоп с маленьким экраном, приспособили к нему зеркало, и линзу. Таким образом, на затененном от внешнего света экране можно было видеть четкое изображение размером с открытку, то есть примерно такое же, как и в массовых простых телевизорах.

Самым важным достижением радиолюбителей из СНОРИТа, которые разрабатывали этот аппарат, разумеется, надо считать высокую чувствительность приемника. Она во много раз превосходила чувствительность обычных телевизоров. Конструкторы считали, что передвижной портативный приемник будет работать в совсем иных условиях, чем нормальные телевизоры, принимающие передачи Московского телецентра. В горах и лесах нечего бояться так называемых индустриальных помех, поэтому можно до известного предела увеличить чувствительность аппарата.

Избегая этих помех, наши испытатели решили отъехать подальше от города и дачных мест, где тоже могут встретиться рентгенокабинеты, световая реклама и радиостанции любителей-коротковолновиков.

Машина остановилась на опушке леса. Шофер помог ребятам сгрузить аппарат, затем вытащил из кабины сиденье, положил его в тени приземистого дуба и предложил ребятам отдохнуть.

Но отдыхать было некогда. Молча и неторопливо Гораздый растянул на дереве антенну, поставил в кустах ящик, так, чтобы щель, против которой находился объектив, была направлена в сторону поляны. Затем он отодвинул дощечку над панелью "Альтаира" и включил его.

Лежа на животе. Усиков подкручивал ручки телевизора. Светился маленький экран, прикрытый защитным козырьком. Как на диапозитиве, четко вырисовывался пейзаж. Поляна, кусты с короткими дрожащими тенями, кособокая елочка на переднем плане, под ней какой-то гриб, вроде мухомора... А вот и толстокожие ботинки Митяя. Они мелькнули и скрылись.

Лева оторвался от экрана, взглянул перед собой и снова увидел башмаки. Рядом стоял Митяй, молчал выжидательно.

- Кто из нас поедет с телевизором? - наконец спросил он.

- Все равно, - равнодушно ответил Лева. - Могу и я...

- Ну, так поезжай. Нечего время терять.

Гораздый понимал, что размолвка не принесет ничего хорошего. Такие серьезные испытания, а Лева, как малый ребенок, раскапризничался. Мировая грусть, безнадежность на физиономии. Ну и поделом ему, нечего с ним нянчиться... Может, еще одумается?

Обмениваясь равнодушными служебными фразами, договорились, что Усиков возьмет телевизор и поедет в сторону Москвы, останавливаясь в намеченных пунктах. На каждом пункте должно проверяться качество изображения. Гораздый останется дежурить неподалеку от ящика с "Альтаиром". Сравнительно небогатый животный мир Подмосковья вряд ли будет дефилировать перед объективом телепередатчика, поэтому сегодняшние испытания должны быть подчинены первому пункту программы, то есть определению дальности действия.

Примерно в таком скучном плане и только о технике разговаривали два друга-экспериментатора. Никто из них не мог и даже не стремился благоразумно позабыть недавнюю пустяковую ссору.

Несмотря на опасения Гораздого, испытания прошли удачно. Усиков подъехал чуть ли не к самой Москве, и все же на экране приемника довольно четко были видны ветки кустарника, от которого уже протянулись длинные тени, кособокая елочка и гриб-мухомор. Несколько раз на качающихся ветках показывались суетливые пичужки и, вспорхнув, исчезали. Юркая ящерица подползала к ящику, и Лева ясно видел, как дрожит ее лоснящееся брюшко.

Из маленького репродуктора "чемоданного телевизора" он слышал птичьи голоса, далекий зов кукушки и басовитый счет Митяя: "Один, два, три... шестнадцать".

Шофер торопился домой, а испытателей трудно было оторвать от столь увлекательного дела, как проверка дальности при разных антеннах. Не во всех случаях можно ставить высокие мачты и растягивать провода. Иной раз антенна должна быть полностью замаскирована. Ну, скажем, в степи, в пустыне, где-либо в песках, - не ставить же там мачту? Всех животных перепугаешь. А что, если попробовать заключить специальную крестообразную антенну в тот же ящик, где находится "Альтаир"?

Подбор такой антенны занял много времени. Однако надо же ее испытать на дальность. Лева предложил отпустить шофера. Пусть только подвезет ящик поближе к шоссе. Оттуда, после испытаний, нетрудно добраться домой с любой попутной машиной.

Дальность передачи с внутренней антенной не должна быть особенно велика, можно взять чемодан-телевизор и пешком пройти это расстояние... Так по крайней мере казалось Леве и, вероятно, его другу. Митяй не пожелал высказать своего суждения вслух, но не возражал, когда, отпустив шофера, Левка потащил чемодан в сторону от дороги и скрылся в мелком перелеске.

Митяю пришлось немало поволноваться.

Вот уже прошло два часа с тех пор, как Лева исчез. Напрасно Гораздый кричал в щели ящика - там возле объектива находился микрофон, - кричал надсадно, угрожая, что больше не станет ждать, ему это все страшно надоело и через пятнадцать минут он уедет с первой попавшейся машиной.

Проходило пятнадцать минут и еще столько же, а Митяй все еще стонал перед микрофоном. Разве можно бросить Левку одного!

Стволы сосен стали фиолетовыми, будто облитые чернилами. Надвигался вечер, темнота поднималась с земли, ползла вверх по стволам, где у самых вершин еще блестели оранжевые ветки.

Наконец, когда Митяй уже совсем отчаялся, в кустах мелькнула пестрая ковбойка Усикова. Шел он, не выбирая дороги, до смерти уставший, не отстраняя веток, бьющих по лицу.

Митяй бросился ему навстречу и молча взял чемодан.

- Спасибо, - сухо поблагодарил Лева. - Но что означают вопли и зверские рожи перед объективом? Конечно, я вернулся, глядя на твою истерику, хотя абсолютно уверен, что мне удалось бы принять передачу еще дальше.

- Удалось пьяному свистнуть, - лениво усмехнувшись, сказал Митяй. - Можно было вспомнить и о благоразумии. Ночь на носу.

- Благодарю за совет. Но мы все-таки не установили предельную дальность "Альтаира" с новой антенной. Я прошел километров пять, а сигнал оставался таким же мощным, как и вблизи передатчика. Терпеть не могу неясностей.

У Левы были все основания, чтобы вновь поспорить с товарищем. Как можно на полдороге прекратить испытания, если они так прекрасно начались! Только ленивый и сонный Митяй может этого не понимать. Никакого в нем "творческого беспокойства".

- Сейчас сумерки, а освещенность экрана почти не уменьшилась, - говорил Лева, снимая тюбетейку и вытирая голову платком. - Мы же еще ни разу не проверяли передатчик при слабом свете. Подождем, когда стемнеет, и попробуем. Как ты думаешь? Я...

- Машина идет, - перебил его Митяй и, не обращая внимания на казавшиеся ему вздорными выдумки товарища, побежал к шоссе.

Укоризненным взглядом проводил его Лева, нехотя подошел к ящику и, отодвинув дощечку на крышке, щелкнул выключателем. Легкое, чуть слышное гудение преобразователя сразу затихло.

Усиков глубоко вздохнул, присел на край ящика и, задумавшись, снова отодвинул дощечку. Можно поставить часы таким образом, чтобы они включили передатчик через полчаса, когда станет еще темнее. Прекрасная мысль! В пути Лева проверит, как в этих условиях видит "Альтаир". "Пусть он включится хотя бы на пять минут, - рассуждал Лева, - вполне достаточно для беглого эксперимента. Правда, через час передатчик опять заработает. Если успеем, проверим вторично". И Лева успокоился. Не стоит спорить с Митяем, тем более что тот уже успел остановить проходящий мимо грузовик.

И вот Митяй уже не один, а вместе с хозяином машины идет к Усикову. Лева быстро включил передатчик, как задумал, и направился к ним навстречу.

- Всегда рад услужить, золотко, - вежливо изгибаясь, здоровался с Усиковым низенький полный человек. На лице его было написано неизъяснимое блаженство; казалось, что лишь этой встречи с милым сердцу студентом Усиковым ему недоставало для полного счастья. - Рад, сердечно рад! - повторял он, не выпуская его руки. - Как же не помочь своим коллегам, научным деятелям! Мне иной раз академик Иван Лукич... Ну, не будем называть фамилии... Очень хорошо нам всем известен, бог с ним... - расплывшись в благостной улыбке, мелодично распевал толстяк. - Так вот, Иван Лукич мне часто говаривал: "Откуда, дорогой Толь Толич, - простите, но меня так все в научных - кругах называют, - откуда у вас такая любовь к нашей молодежи? Ведь вы для них отец родной!" - "Не знаю, - отвечаю я, - характер у меня мягкий, да и убеждение такое определилось. Кто же должен воспитывать научную смену, как не мы с вами, Иван Лукич..."

Словоохотливый Толь Толич рассказывал что-то еще, но Усиков его не слушал. Со странным чувством веселого удивления смотрел он на кругленького добродушного человечка, явно напоминавшего объемную конструкцию из большого и малого шара. Бритая, совершенно гладкая голова. Черные усики, как две кляксы, забавно вздрагивали при разговоре. Маленькие глазки, расположенные далеко от переносицы, радостно блестели, точно капельки ртути. Не только лицо, но и уши казались подвижными.

Все в этом Толь Толиче, начиная от сокращенного имени-отчества, нравилось Леве: и солидный животик, похожий на половинку глобуса, перевязанного по экватору тонким кавказским ремешком, и защитного цвета гимнастерка, сшитая франтовато, с блеском, - на обшлага нависали пузыри, воротничок высокий, с частыми пуговицами; подол гимнастерки едва не достигал колен. Все нравилось Леве, особенно короткие, только до икр, аккуратные, будто игрушечные сапожки.

- Научными испытаниями изволили заниматься? - спрашивал Толь Толич. - Нет, нет, не рассказывайте, - предупредил он, подняв руку с короткими пальцами розовыми морковками; на одной морковке блестел перстень. - Не интересуюсь, золотко... Совсем не интересуюсь, - говорил он, поворачиваясь всем туловищем то к Митяю, то к Леве. - Всякие бывают соображения и мнения... Я ничего насчет этого дела не знаю, и вы мне ничего не докладывали... Для спокойствия необходимо. - Он побежал к шоссе: - Пантелей! Егор! Будьте любезны, возьмите ящичек у нашей научной молодежи. Только осторожненько, не уроните.

От машины отделились две темные фигуры и направились на зов. Грузчики в брезентовых халатах поплевали на руки и взялись за ящик.

- Не кантовать!.. Тише, тише! - распоряжался Толь Толич. - Ставьте правее к борту.

Усиков поднял чемодан с телевизором и вслед за Митяем пошел к машине. В ней громоздились ящики, поставленные друг на друга, прикрытые брезентом и перевязанные веревкой. Только у правого борта, переставив несколько ящиков повыше, грузчики нашли еще одно место.

Чтобы выполнить свой план, Леве пришлось тайком проделать дырку в брезенте, как раз против щели в ящике "Альтаира". Надо же проверить его работу при слабой освещенности.

Любезность Толь Толича не имела предела. Жаловался на свою супругу: все они такие - взяла на полчаса "Победу", а сама уехала на дачу. Вот и приходится трястись на грузовике. Но Толь Толич никак не хотел садиться в кабину. Пусть кто-нибудь из гостей займет это почетное место. Лишь непреодолимое упорство ребят заставило его, с извинениями и прижиманием руки к сердцу, сесть рядом с шофером.

Набежала туча. Сразу сделалось темно, сыро. Закрывшись брезентом, друзья примостились на ящиках, покачивались и дремали.

Разговаривать не хотелось. Митяя особенно раздражало упрямство Левки. Даже в этих условиях, явно не подходящих, он готов продолжать испытания. Чуть не каждую минуту открывает глаза и нетерпеливо смотрит на часы. Ясно, что ждет включения "Альтаира".

По натянутому брезенту застучали тяжелые дождевые капли. Усиков открыл крышку чемодана, включил телевизор. Ярко засветился экран, - казалось, это вода сюда пролилась и в ней отражается кусочек дневного неба.

Выглянув наружу, Лева увидел серый, как графит, небосклон, исчерченный полосами дождя. Через минуту полосы поползли и по экрану. Значит, включился "Альтаир". Перед его объективом темно, только дрожащие водяные струйки мог передать он на экран телевизора. Присмотревшись, Лева стал замечать бегущие тени деревьев, телеграфных столбов, замелькали фонари, освещенные окна, темные очертания дач. Вспыхнули фары встречной машины.

Дождь все усиливался. Усиков вспомнил, как на прошлой неделе видел такой же проливной дождь на экране телевизора. Передавался футбольный матч. Белыми пятнами газет пестрели трибуны. Люди прикрывались газетами от дождя, но не уходили. Друзья Левы, которых он позвал к себе домой, чтобы посмотреть интересный матч, сидели на диване, пили чай и незлобиво потешались над болельщиками, мокнущими на трибунах.

И сейчас дождь. Краем глаза Митяй смотрит на экран. Напрасно он делает вид, будто его вовсе не интересуют Левкины эксперименты.

Через пять минут передача окончилась. Митяй искренне пожалел, почему она не продолжалась дольше.

Машина остановилась.

- Заминочка небольшая... - услышали наши друзья ласковый голос Толь Толича. - Простите великодушно... Не намокли? - участливо спросил он, приподнимая краешек брезента.

Бормоча проклятья, шофер лез под машину.

- Говорил я вам насчет ремонта - не послушались... Теперь заночуем здесь.

Действительно, положение было не из приятных. Дождь не утихал. Прошло полтора часа, а машина все еще стояла на месте.

- Ребята станут беспокоиться, - будто про себя сказал Усиков, потом дернул Митяя за рукав. - Спишь, наверное?

- Тебя во сне видел. Получил огромное удовольствие, - Митяй злился и вовсе не намеревался выслушивать сетования товарища.

- Наде обещал позвонить, - тоскливо тянул Левка. - Наверное, ждет, тоже беспокоится.

- Сочувствую. Но с каких пор ты стал мне рассказывать, кому из девчонок обещал звонить?.. И вообще - оставим эту лирику. Надоело.

Вдали на дороге показалось мутное светящееся пятно. Оно приближалось, постепенно расплываясь и светлея.

- Сейчас я вас отправлю! - крикнул Толь Толич.

Он вынырнул откуда-то и тут же пропал в темноте.

Через минуту возле испорченной машины остановилась высокая пятитонка, груженная сеном. На подножке стоял Толь Толич и радостно размахивал рукой.

- Милости просим! Довезет до трамвая... Прячьтесь вот сюда, - указывал он на небольшое углубление в ворохе сена. - Полный комфорт... Международный, первой категории... Пантелей! Егор! Ящичек давайте... Осторожно, осторожно, стекло!.. Да куда же вы? Погодите! - крикнул он, заметив, что студенты поспешили на помощь. - Промокнете, простудитесь... Грипп, ревматизм, страшное дело!.. Поберегите здоровье, молодые кадры! Пока без вас обойдутся.

Усиков поблагодарил, поднял воротник рубашки, взобрался в кузов. Дождь полил с новой силой; казалось, что вода заполнила все воздушное пространство, от облаков до земли.

Мокрый, как лягушка, выпрыгнувшая из болота, в кузов вскочил Митяй. Грузчики подняли ящик и бережно поставили возле борта.

На всякий случай Лева ощупал верхнюю крышку. Все в порядке. Дощечка, закрывающая ручки управления, не сдвинулась, вода не залила аппарат.

Машина тронулась. Толь Толич все еще кричал извинения, изгибался в поклонах и желал счастливого пути. "Милейший человек, немножко чудаковатый, веселый, заботливый. Такие, наверное, редко встречаются", - подумал Лева, жалея, чти приходится с ним расставаться.

Как два намокших воробья, ребята старались поглубже запрятаться в сено. До города было еще далеко, а дождь не утихал. Машина мчалась по гладкому асфальту, разбрызгивая мелкие лужицы; они ворчливо шипели под колесами, и Леве представлялось, - будто внизу клокочет, выплескивав масло, огромная кипящая сковорода.

- Мы бы успели вернуться до дождя, - сказал Митяй, - а из-за тебя... - Он не стал продолжать и красноречивым движением вытер мокрое лицо.

- Мир! - Лева протянул руку. - Ну, мир, говорю. Отныне и навеки покоряюсь твоему благоразумию. Ты у нас умный.

Митяй понимал эту насмешливую покорность, но к чему спорить, малого не исправишь... Нехотя пожимая мокрую Левкину ладонь, он пригрозил:

- Предупреждаю - в последний раз. А то попрошу ребят, чтобы избавили меня от работы с таким сумасбродом.

- Но ведь сказано...

- Сказано - не доказано, надо сделать.

А через минуту Лева уже просил у Митяя чемодан с телевизором:

- До смерти хочется посмотреть! Время пришло.

- Так я и знал, - вздохнул Митяй. - О чем мы сейчас говорили?

- О сумасбродстве некоего Льва Усикова и о твоем докладе на эту тему в научном обществе. Но тут же совсем другое. Надо проверить... это самое... не отсырел ли передатчик. Мы его не испытывали при такой влажности.

Молча, видимо соглашаясь с ним, Гораздый вытащил из-под себя чемодан и, открыв крышку, передал Леве.

Щелкнул выключатель, неярко засветился экран. В верхнем его углу, у самой рамки, покачивался фонарь. Он был виден в дождливой мгле, сквозь тонкую сетку дрожащих линий: фонарь в ореоле, а ниже - мокрый столб. Еще ниже - силуэт идущего человека. Вдали поблескивают тусклые от дождя окна.

Невольно, повинуясь какому-то странному чувству, и Лева и Митяй высунулись за борт машины, чтобы рассмотреть всю эту картину воочию...

Никаких фонарей. Темнота. Нет и окон. Ни тусклых, ни ярких. И самое главное - машина мчалась, тогда как телевизор показывал застывшую картину.

Не помня себя, Усиков подполз к ящику. Неужели это не тот? Страшно подумать, что аппарат остался в другой машине, что ящики перепутаны...

Ящик стоит у борта. Лева дрожащими руками шарит по шершавым доскам. Все одинаково знакомо - и щели на боках, и дощечка наверху... Что же случилось? И только после того, как он попробовал отодвинуть эту дощечку, понял, что ящик чужой. По всем ее четырем углам нащупывались шляпки гвоздей.

- Митяй, ты забивал крышку? - на всякий случай спросил Лева и, получив отрицательный ответ, опять потянулся к телевизору.

Фонарь на экране медленно пополз вправо. Мелькнули окна сторожевой будки, приподнятый шлагбаум, женщина, стоявшая возле него. Послышался гудок. Вдаль по линиям рельсов убегали огни электропоезда. Не было никакого сомнения, что сейчас машина с "Альтаиром" пересекала линию железной дороги.

Передатчик выключился. Экран потемнел.

И Усиков и Митяй знали, что на их пути не было переезда, не было рельсов и шлагбаумов. Значит, машина с аппаратом направилась по другой дороге. Надежда, что можно встретить машину с Толь Толичем, ожидая ее на шоссе, исчезла.

Надо спросить у шофера. Вероятно, он знает, по какому шоссе она могла двигаться, если путь пересекался железной дорогой.

Митяй перелез через гору прессованного сена и Яростно застучал в крышку кабины.

Ребята, не таясь, рассказали шоферу о своем несчастье, и не только ему, но и сидевшей в кабине пожилой женщине, работнице фуражного склада. Она ехала в Москву, к больной дочери. Посетовали, погоревали, но выхода не нашли. Встретить машину Толь Толича почти невозможно. Неизвестно, куда она направилась. Есть разные пути, причем в трех случаях машина должна пересекать линию железной дороги. Правда, вероятнее всего, Толь Толич поехал по Осташковскому шоссе. Если сделать крюк и выбраться на это шоссе, то, пожалуй, есть надежда встретить машину недалеко от города.

Женщина уже позабыла о том, что ей нужно торопиться, больше всех ахала и настаивала на немедленных поисках аппарата. Избави бог, он пропадет! Что тогда с бедными студентами сделают их же товарищи? Такого несчастья никак нельзя допустить.

Выехали на Осташковское шоссе. Около часа ждали на перекрестке, останавливали все машины, похожие на ту, которую искали, но ничто не помогало.

Звезда "Альтаир" блеснула и исчезла. Она даже не могла передать отчаявшимся исследователям, что все-таки существует: ее последняя пятиминутная передача была еле-еле видна. Вероятно, машина с "Альтаиром" уехала далеко за пределы радиуса его действия.

Глава 4

КАК ИМ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА!

В этот вечер Вячеслав Акимович Пичуев долго не уходил из лаборатории. Пожалуй, только сейчас он почувствовал, что решение проблемы цветного изображения на большом экране близится к концу. Это и радовало инженера и в то же время волновало. Ему казалось, что слишком много энергии, времени, государственных средств потратили ученые, настойчивые изобретатели, а с ними и он, инженер Пичуев, для того, чтобы зрители немногих городов и их окрестностей увидели цветное кино на больших телевизионных экранах.

"Вот если бы зимовщики с мыса Желания одновременно с москвичами смотрели и футбол, и кино, и оперу! - думал Пичуев, машинально выбивая трубку о ножку кресла. - Тогда у них осталось бы очень мало невыполнимых желаний".

Нужна дальность, и никакими большими экранами, картинками в натуральных цветах ее не заменишь. Иногда казалось, что работа его бесцельна, преждевременна и он должен заниматься повышением дальности, а не цветом. Вот и сейчас, вспомнив об этом, он брюзжал:

- Послушайте, милая девушка. (Это провинилась Надя.) Чего вы там с тряпкой возитесь? Вызовите уборщицу.

- Не доверяю, Вячеслав Акимович. - Надя вытирала блестящую крышку нового проекционного телевизора. - Уж лучше сама.

Пичуев смотрел на потухший, темный экран и, уже не замечая Нади, продолжал думать о самом главном и неотложном. Как ни странно, но ему казалось, что когда много лет назад телевидение передавалось на длинных волнах, оно значило куда больше, чем сегодняшние достижения инженера Пичуева, практически решившего задачу цветного большого экрана.

Пусть в ярких, натуральных красках передается картинка, пусть раскладывают ее инженеры на тысячу строк, чтобы возможно точнее передать движение ресниц, даже родинку на левой щеке, - и, однако, все это не то... Помнит Пичуев свои юношеские годы. Тогда за тысячу километров от Москвы он видел на тусклом оранжевом экранчике величиной с пятачок живое лицо артиста. Эта передача велась на длинных волнах с обыкновенной, а не телевизионной радиостанции; после сеанса телевидения на этой же волне можно было слушать последние известия. Гудел моторчик вращающегося диска с крохотными квадратными дырочками, за ним мигала неоновая лампочка, на круглом электроде которой угадывалось изображение. Всего тридцать строк четкости, а не сегодняшние шестьсот двадцать пять, минимальное число квадратиков или точек, составляющих мерцающее поле пятачка-экрана. На изображение глаза артиста приходилось всего две-три точки, - вот тут и чувствуй вздрагивание ресниц! Но восторженные любители не замечали и не хотели замечать этого. Пусть плохо видно, но издалека, из Москвы!

Слишком дорогой ценой заплатили зрители за высокую четкость и сравнительно большой экран домашнего телевизора. Они могут различать ресницы, но только вблизи от телецентра. За несколько сот километров от него ничего не видно, никаких следов изображения.

Капризны ультракороткие волны, но для того, чтобы на экране получить хорошую четкость, только они могут использоваться в телевидении. По своей природе такие волны приближаются к лучам света. Не проходят они сквозь толщи гор, густые леса, сквозь железобетонные строения в городских кварталах. Не могут они огибать кривизну земли. Вот почему антенна Московского телецентра поднята высоко над городом. Ее поместили на стопятидесятиметровую башню, построенную много лет назад талантливейшим советским инженером Шуховым.

"Но даже пятисотметровая башня не решает вопроса, - размышлял Вячеслав Акимович. - Все это давно известно. Только подняв антенну телепередатчика на много километров вверх, можно рассчитывать на большие дальности. А что, если поднять передатчик на горный пик? Пусть этим займутся студенты, наблюдая орлиных птенцов. Частный случай. Пустяки... Однако тут можно проверить..."

Надя Колокольчикова бесшумно ходила по лаборатории, стараясь не попадаться на глаза инженеру. Иногда она взглядывала на него и видела склоненную русую голову с непокорным клоком волос на затылке. Эта приподнятая прядь всегда придавала внешнему облику Вячеслава Акимовича выражение чего-то мальчишески-трогательного и в то же время никак не вязалась с солидной внешностью ученого в очках, с дымящейся трубкой, крепко зажатой в левом углу рта.

Больше всего нравились Наде те немногие минуты, когда он снимал очки, отбрасывал трубку и смотрел перед собой изумленно-обиженными глазами, будто видит мир вовсе не таким, каким он ему представлялся до этого.

- Куда исчезли ваши друзья? - неожиданно спросил Пичуев.

Надя заморгала непонимающе:

- Какие друзья?

- Будто я и не знаю! - инженер скупо улыбнулся. - После меня вы с этими "изобретателями" два часа беседовали. Я, конечно, не любопытен, но бывают случайности... Сегодня утром волей-неволей заинтересовался одним телефонным разговором... - Он помолчал, заметил пепел на колене, небрежно стряхнул его. Извините, но я оказался в соседней комнате. Короче говоря, когда они должны позвонить?

- Обещали вечером, после испытаний, - Надя смущенно теребила поясок халата. - Сегодня проверка на дальность.

- Это мне и нужно. Понимаете, Надюша? Хотелось бы договориться с третьей лабораторией, чтобы проверить одну занятную комбинацию насчет дальности... Больше того - я хочу кое-что поручить этим студентам. Как их зовут?

Надя наморщила лоб. Нет, невозможно вспомнить.

- Одного зовут Женя... Женя... - повторяла она.

- Довольно! Обязательно перепутаете... Они хотели взять передатчик в горы или куда там, на Каспий, что ли?

- Все еще спорят между собой. Куда поедут, неизвестно.

- Мы им подскажем.

На соседнем столе задребезжал телефон. Казалось, он подскакивает от нетерпения.

Надя сняла трубку.

- Усиков? - удивленно переспросила она. - Простите, не знаю... Ах, да, теперь вспомнила... Вы что? Шутите?.. Не нашли? Это ужасно! - Она растерянно опустила трубку. - Вячеслав Акимович... Аппарат пропал.

- Опять фокусы?

- Да нет... честное слово, - лепетала Надя... - Ребята не знают, что делать. Целый год работали... Вас просят...

Пичуев подошел к телефону.

- Что вы там натворили, изобретатели? - Он слушал, нервно поправляя очки, недовольно морщился. - Включается каждый час?

- Помогите им, Вячеслав Акимович, - упрашивала Надя, беспокойно бегая пальцами по столу, зачем-то искала тряпку и не находила ее. - Пусть сюда приедут... Вы же сами хотели...

Инженер нетерпеливо махнул рукой.

- Хорошо, только мигом! - Он бросил трубку на рычаг и, вытащив из кармана счетную линейку, застучал ею по спинке кресла. - Мальчишки, молокососы... А туда же, в исследователи лезут... Скажите на милость, аппарат потеряли... Девчонке и то непростительно. - Быстро взглянул на лаборантку, смущенно крякнул и затих.

- Что же делать, Вячеслав Акимович?

Ни о чем не могла сейчас думать Надя, кроме страшного несчастья, постигшего ее новых товарищей. Казалось, случись с ней такое, она умерла бы тут же. Разве можно после этого жить? Ужасно!

- Ахать нечего! - пробурчал Пичуев. - Быстро закажите пропуска.

Он досадовал на ребят и больше всего на себя. Какое ему дело до них? Глупейшая история! В то же время инженер не мог оставаться безучастным, он чувствовал это и злился... Может быть, потому, что хотел предложить студентам интересные испытания?.. Нет, испытания здесь ни при чем. Просто инженер Пичуев искренне встревожен. Телепередатчик, построенный студентами, довольно ценная конструкция, но ее можно повторить... Страшно другое: доверие коллектива не восстанавливается так скоро. Они могут навсегда потерять его, потерять так же, как и свою счастливую звезду "Альтаир".

Давно погасла трубка, затихли голоса за дверью. Давно уже все ушли из института, только Надя и Пичуев остались в лаборатории, ожидая студентов. И думал Пичуев не о проблеме дальности, а совсем о другом, не связанном ни с интересами Института электроники и телевидения, ни с личными интересами самого инженера, и думы эти были неотвязны, тревожны.

Чтобы освободиться от них, Вячеслав Акимович снова вспоминал о проектах дальней передачи телевидения, о высокочастотных кабелях, которые предполагалось тянуть из - Москвы в другие города, чтобы по этим кабелям передавать московскую телевизионную программу местным телецентрам. Инженер прикидывал, сколь дорого это может стоить, вспоминал еще об одном способе, с применением ретрансляционных точек, когда по цепочке радиостанций, будто эстафетой, бежит волна из Москвы... Он думал и о других возможностях дальней передачи, все они были ему давно известны, но ни один способ его как следует не удовлетворял... Мысли вновь и вновь возвращались к маленькому автоматическому передатчику, который сейчас путешествует в чужой машине и подает сигналы о помощи: "Верните меня, верните!"

Пичуев не заметил, как в лабораторию вошли Усиков и Гораздый, растерянные хозяева пропавшего аппарата.

- Вот они, - чуть слышно сказала Надя.

Друзья стояли потупившись, намокшие, молчаливые. С опущенных рук, с рукавов, набухших от стекавшей воды, падали капли, с громким стуком, как горох, ударяясь о пол. Только они нарушали застывшую тишину.

- Что было в ящике, который остался у вас? - наконец спросил инженер.

Внимательно рассматривая пряжку на ремне, Митяй ответил:

- Лопаты.

- На ящике табличка с надписью: "Светлогорский завод сельскохозяйственных машин. Цех ширпотреба", - добавил Лева, машинально поправляя мокрую тюбетейку.

Гораздый с шумом вздохнул.

- Других данных нет. Ничего не известно.

Потом он высказал робкое предположение: вероятно, машина ехала именно с этого Светлогорского завода, где человек, которого называют Толь Толичём, получал груз, в том числе и ящик с лопатами.

Инженер согласился с этим. Митяй печально продолжал свой рассказ. Оказывается, он и Лева звонили по междугородному телефону на Светлогорский завод, где узнали, что за последние дни отдел сбыта никаких лопат не отгружал. Возможно, они были получены с завода давно и лежали где-нибудь на складе.

Оборвалась единственная нить... Конечно, студенты не запомнили номера машины Толь Толича, где остался "Альтаир", ничего не знали о ней, даже не представляли ее маршрута. Отчаявшиеся друзья пытались спрашивать у постовых милиционеров: может, те видели машину с ящиками? Постовые сочувственно отвечали, что за сегодняшний вечер не раз встречали такой груз. Обыкновенная упаковка - ящики.

- Уравнение со многими неизвестными, - заключил Вячеслав Акимович, выслушав горестное повествование Митяя. - Я бы сказал - со всеми неизвестными... Математика тут не поможет. Видно, и опытность разведчика здесь тоже не пригодится. Искать в Москве случайно продавший ящик - все равно что иголку в сене. Вот если бы ящик у вас украли, то органы милиции постарались бы его найти... А тут, как говорится... - Пичуев развел руками. - Плоды преступной небрежности! Ну, ну, не кваситься! - пригрозил он, заметив, как при последних его словах Лева Усиков закусил губу и отвернулся. - Сами натворили, сами и расхлебывайте.

- Да ведь они... - пыталась было вступиться Надя, но инженер не дал ей договорить:

- Знаю, что они, а не кто другой. Лежит сейчас ваш ящик где-нибудь на складе и ждет, пока его не отправят в подсобное хозяйство. Год может лежать ящик с лопатами у нерадивого завхоза. Никто и знать не будет, что погибает на складе единственный в своем роде и, я бы сказал, довольно любопытный аппарат.

Надя хотела утешить студентов:

- Может, еще найдется?

- Вещь неодушевленная, сама не прибежит, - заявил Пичуев. - Искать надо, ребятишки. Вот что! Позабудьте о следопытах и разведчиках, их приемы вам не помогут. Надо вспомнить... - он помедлил и проговорил, отчеканивая каждый слог: - радио-тех-ни-ку... С этими знаниями, наблюдательностью и, разумеется, настойчивостью вы должны найти "Альтаир". Итак, вы говорите, - обратился он к Усикову, - что аппарат включен, но последнюю передачу было видно плохо?

- Потом мы и вовсе ничего не увидели, - с грустью уточнил Митяй. - Если он далеко, разве примешь!

Инженер напомнил, что на хорошую, высоко поднятую антенну можно попробовать принять работу "Альтаира", и тут же спросил, когда он снова включится. Усиков взглянул на часы.

- Через три минуты.

- Надюша, а ну, быстренько подготовьте второй телевизор.

Вячеслав Акимович заторопился и сам побежал отдергивать штору на экране. Сейчас его увлекал новый, неожиданный эксперимент. Впервые инженер будет принимать работу телепередатчика, место расположения которого неизвестно. А главное - этот опыт связан не только с наукой, но и с практической помощью ребятам в поисках исчезнувшего аппарата. Кто знает, что сейчас он будет показывать?

Лева Усиков с тоской смотрел на все эти приготовления и ни во что уже не верил. Абсолютное невезение! Несколько раз звонил Журавлихину, а он, оказывается, уехал на вокзал за билетом. Ночью отходит поезд, о чем Лева узнал от сестры Журавлихина. Пришлось попросить ее сказать о несчастье; когда брат заедет домой, пусть позвонит в комитет комсомола - сегодня в одиннадцать срочное заседание курсового бюро. Об этом Леве даже страшно подумать. Поджилки трясутся. Он и Митяй скоро встретятся со своими товарищами. Как им смотреть в глаза?..

- Надеюсь, вы меня поняли? - спросил Пичуев, вполоборота повернувшись к Леве и одновременно наблюдая за бегающими линиями на экране. - Аппарат сам подсказывает метод, как его искать.

Из репродуктора, что находился под телевизионным экраном, послышалось гудение останавливающейся машины, затем звонок трамвая и наконец медовый голос Толь Толича:

- Опять, золотко, то же самое. Машина не желает слушаться шофера... Спасибо, хоть до трамвая добрались.

На экране косые, бегущие линии стали выпрямляться. Вырисовывалась картинка, пока еще неясная, мутная. Пичуев подправил фокусировку, но "Альтаир", видно, находился далеко, мощность его была слабой, поэтому трудно различались контуры.

Машина стояла возле какого-то ларька. Светилось решетчатое окно, мокрый прилавок и круглое лицо продавщицы - она переставляла пивные кружки.

Лева вцепился в штору возле экрана и, казалось, готов был прорваться сквозь него навстречу Толь Толичу. Да, это он плывет к ларьку, семеня коротенькими ножками.

- А ну, хозяюшка, - послышался добродушный голосок, - не откажите в любезности - кружечку... От этого проклятого дождя у меня в горле сохнет. Ну и погодка! Скажу откровенно, всем она досаждает. Торговля скверная. Наверное, и у вас, золотко, план не выполняется... Сочувствую, глубоко сочувствую. Вот что, красавица, - весело говорил он, прихлебывая пиво, - мне кадры нужны, в отъезд... Женщина вы, как я вижу, положительная, хозяйственная. Плюньте на все. Беру вас буфетчицей в южную экспедицию. Ни дождя тебе, ни сырости, солнышко печет, персики зреют, виноград разный. Соглашайтесь, хозяюшка.

В лаборатории, где на экране телевизора была видна вся эта сцена, так и не узнали о том, согласилась ли "хозяюшка" на лестное, а может быть, и шутливое предложение Толь Толича. Передатчик выключился, экран потемнел, и все смолкло.

Даже Вячеслав Акимович забеспокоился. Он рассчитывал, что примерно в течение месяца, то есть до тех пор, пока "Альтаир" способен посылать свои сигналы, можно его найти в пределах Москвы или пригородов. Однако сейчас выясняются весьма неприятные обстоятельства. Ящик может быть отправлен в "южную экспедицию". Искать ультракоротковолновый аппарат с ограниченным радиусом действия по всему югу страны - задача фантастическая и невыполнимая.

- Будем надеяться, что ваш знакомый любят побалагурить. Выдумал, наверное, южную экспедицию, - успокаивал Вячеслав Акимович совсем уже отчаявшихся ребят.

Митяй пока еще держался в норме, а Левка часто моргал, вот-вот заплачет, как девчонка. Так казалось Митяю, но он ошибался. Лева чувствовал себя, конечно, скверно, но в присутствии Нади должен был крепиться, - ничего не поделаешь, мужчина.

- Надо все-таки узнать, чем закончился разговор, - вслух размышлял Митяй, задумчиво поглаживая мокрые волосы. - Может, этот "начальник кадров" оставил женщине телефон или адрес...

Вячеслав Акимович заинтересовался его предположением.

- А вы сможете ларек найти? В Москве их достаточно.

- Мимо проходил трамвай. Да, да, конечно... Виден был с правой стороны от ларька, - как бы вспоминая, рассказывал Митяй. - Фонарь отражался в луже опять с этой же стороны. Значит, еще одна примета. Потом Толь Толич сказал, что машина наконец-то добралась до трамвая. Вы слышали? Мне кажется, надо объехать все конечные трамвайные остановки на окраинах и попробовать найти ларек.

- А пожалуй, это идея! Надюша, вызови машину, - приказал Вячеслав Акимович. - Поезжайте немедленно. Может быть, встретите еще там этого говоруна!.. Через час мы включим телевизор... Возможно, еще новые признаки появятся на экране.

Провожая ребят, он сказал в шутку, что, вероятно, ему удастся увидеть вывеску организации, где работает Толь Толич.

...Не повезло ни ему, ни бедным испытателям. После долгих мытарств Лева и Митяй наконец нашли ларек, справа от которого проходила трамвайная линия. С этой же правой стороны светил фонарь. Узнали они и большую лужу под ним. Узнали мокрый прилавок и круглолицую хозяйку с кружевной повязкой на пышных волосах. Закрывая ларек, она убирала кружки, сердилась на маленькую выручку и не хотела отвечать на вопросы каких-то любопытных ребят, но в конце концов покорилась их отменной вежливости и рассказала, что действительно всего лишь час назад ее сманивал в другую организацию какой-то веселый начальник, но она наотрез отказалась. Ее, как лучшую работницу, здесь ценят и уважают, пишут про нее в стенгазете, и она, конечно, не будет подводить свое начальство - ведь они тоже отвечают за план... Персиками да виноградом ее не купишь, когда из-за дождей план не выполняется. "До ночи приходится в ларьке торчать, чтобы в нашем торговом деле прорыва не было", - призналась она, предложила студентам пива, но те поблагодарили ее и, понурившись, направились к машине.

В лаборатории тоже неудача. Ни через час, ни через два вовремя работы "Альтаира" нельзя было увидеть не только вывеску, о которой мечтал инженер, но и вообще ничего. Измерительные приборы показывали, что передача есть, но сигналы очень слабы, а потому даже при максимальной чувствительности телевизионного приемника принять изображение невозможно.

- Радиотехника тоже подводит, - печально заметил Вячеслав Акимович и посмотрел на часы. - Не думаю, чтобы ящик с аппаратом возили всю ночь по городу. Он сейчас отдыхает на каком-нибудь складе, причем довольно далеко от нас. Придется завтра утром продолжить поиски.

- А как же искать, если нет никакого изображения? - растерянно пробормотал Лева.

- Значит, надо выбрать место, где оно обязательно должно появиться. Поэтому иногда не вредно вспомнить законы распространения ультракоротких волн. Короче говоря, я сейчас позвоню одному из наших инженеров. Он живет в высотном здании и проведет вас на верхнюю площадку. Оттуда Москва как на ладони.

Пичуев быстро зашагал к телефону. Опять неудача. Инженер уехал в театр.

Лева невольно подумал, что есть на свете счастливые люди - в театры ездят, развлекаются, совесть у них спокойна. А ему и Митяю сейчас надо ехать на расправу. "Как смотреть ребятам в глаза? Как смотреть?"

В жизни Левы Усикова особых потрясений не бывало. Отец и мать никогда с ним не расставались, даже во время войны. Химический завод, где работал механиком отец Левы, был эвакуирован за Волгу. Только к концу войны вся семья Усиковых - потомственных москвичей - возвратилась к себе домой, в тихий переулок по имени Сивцев Вражек. Лева здесь родился, учился неподалеку в школе, куда и сейчас его тянет по привычке, его - студента радиоинститута. Было множество счастливых дней. Как не вспомнить день, когда ранним сентябрьским утром ты впервые переступил школьный порог, стал пионером, получил комсомольский билет, наконец аттестат зрелости!

Счастье давалось не легко, с горькой приправой. Так, например, Леву долго не принимали в пионеры - поведение не позволяло.

Он не дрался на школьном дворе, не разбивал окон футбольным мячом, не лгал, не вывертывался, не дерзил старшим. Сидел на уроках спокойно, смирно, как подобает каждому школьнику. Но в чем же так провинился Усиков Лева, коли пришлось ему надеть красный галстук позже всех одноклассников? На этот вопрос Митяй ответил бы немногословно: "Потому что Левка шкода". Подобное определение следует понимать как шалун, проказник, но это не совсем точно. Как правило, Лева был жертвой разных увлечений, особенно техникой, а кроме того, страдал от пылкой любви к краскам. Разве можно винить Леву, если все неприятности получались помимо его воли?

Он приносил в класс разные смешные модели, занятные игрушки, которые выдумывал и строил сам. Кому же их еще показывать, как не ребятам! Иначе неинтересно! Во время перемен и после уроков к Леве приходили даже десятиклассники. Пощипывая верхнюю губу с ожидаемыми усами, кто-нибудь важно цедил: "Ну, хвастайся, Тушканчик. Опять изобрел будильник?"

На "Тушканчика" Лева не обижался, прозвище ласковое, а вот насчет будильника нехорошо. Вовсе он никогда не изобретал ничего подобного, а просто использовал механизм от будильника для разной автоматики.

Он проверил, сколько нужно минут, чтобы прочитать книжную страницу, а потом приспособил часовой механизм для перелистывания. Каждые три минуты механический палец, вернее - тончайший стерженек, сдвигался в сторону и отпускал очередную страницу, тут же она подхватывалась зубчатым колесиком и переворачивалась.

Потом Лева мастерил пожарную машину, где опять-таки механизм от будильника поднимал вверх составную жестяную лестницу. Машина была выкрашена не в красную краску, как обычно, а в оранжевую, колеса были зеленые, а лестница небесно-голубая. Такой пестрый колорит нравился Леве, ради него он мог погрешить и против действительности.

Вместе с книгами и тетрадями модели прекрасно уживались в парте. Но бывали неприятности, когда, доставая книжку во время урока, Лева случайно сдвигал стопорный рычажок "автоперелистывателя", и он начинал щелкать. Так же случайно из парты выползала пожарная лестница.

Автоматы не слушались конструктора, и часто совсем не к месту - скажем, на уроке грамматики - в парте Усикова вспыхивал красный свет и гудела сигнальная сирена. Напрасно Лева доказывал, что он тут ни при чем - виноваты плохие контакты или заедание шестеренок, - в школу вызывали маму.

Дома происходил разговор вежливый, но вполне категорический. Мама требовала, чтобы Левины игрушки никогда не появлялись в классе, достаточно с нее домашних неприятностей. Каждый день перегорают пробки, в кухню войти нельзя - жестянки, щепки. В ногах путаются какие-то колючие проволоки, чулки рвут. Разорение в хозяйстве!

Мама - старший бухгалтер. Как-то она подвела годовой баланс и припомнила Леве все убытки. Перегоревшие пробки - пустяк. Левка их чинит сам по всем требованиям пожарной безопасности - легкоплавкой проволокой. Чулки чинить не умеет, так же как и свои штаны, прожженные кислотой. Этот убыток надо списать. В истории с кислотой опять подвела техника.

А дело было так. Посудите сами, разве мог Лева мириться с явным. несовершенством карманного фонаря! Вот уж где разорение - батарейки. Недели не пройдет - покупай новую. Мама ворчала: "Ужасный расход, по смете не предусмотренный, на одних батарейках прогоришь". А так как Лева использовал их не только в фонарике, но и для всяких опытов, то вполне были понятны опасения матери. В тонких волосках малюсеньких лампочек, в моторчиках и фарах движущихся моделей сгорали не копейки, а многие рубли.

Изобретатель Усиков подсчитал экономию от замены батареек аккумулятором, в последний раз попросил у мамы некоторую сумму "на капитальные вложения", то есть: на приобретение маленького аккумулятора, сделал выпрямитель для его зарядки - и был счастлив. Отныне опыты Левы никак не будут отражаться на домашнем бюджете.

Конечно, прежде всего, надо заменить батарейку в карманном фонаре. Для него Лева сделал из жести другой корпус, побольше, выкрасил бронзовой краской, подобрал к аккумулятору плотную резиновую пробку... ну, в общем, предусмотрел все, обеспечил абсолютную надежность своего нехитрого предприятия.

Направляясь в школу, Лева чувствовал в кармане приятную тяжесть новой конструкции, экономичной и совершенной. На улице встретился с ребятами, но фонарик не показывал, предвкушая удовольствие продемонстрировать его в классе. Разговор шел о разных вещах, но только не о нем. Лева даже позабыл о фонаре, вспомнив лишь в раздевалке. Сунул руку в карман, и она скользнула до самого колена. Фонарик исчез, провалился сквозь дыру, прожженную кислотой. На втором уроке дыра обнаружилась не только в кармане, но и в самих брюках, суконных, праздничных.

После чистосердечного признания родителям Лева на некоторое время охладел к технике и отдал все свои помыслы искусству живописи. Правда, это высокое искусство он понимал весьма своеобразно. Отдавая дань школьной стенгазете, где был главным рисовальщиком карикатур и писал красочные заголовки, Лева тяготел, если так можно выразиться, к монументальным формам.

Большое счастье - орудовать кистью маляра, закрашивать в свои любимые цвета огромные поверхности, а не заниматься мелкой графикой - рисуночками и виньетками. В квартире семьи Усиковых был ремонт. Лева ходил по пятам за малярами, до тонкости изучил всю их технологию, а потом, когда через два года встал вопрос о побелке и покраске квартиры, Лева упросил родителей доверить это дело ему.

Родители уехали в санаторий, а по их возращении пришлось перекрашивать всю квартиру. Нет, не потому, что молодой маляр не сумел как следует положить клеевую краску. Стены были покрашены мастерски, без подтеков и грязных разводов. Дело в том, что его художественный вкус резко отличался от общепринятого. Представьте себе комнату ядовито-зеленого цвета, с желтым потолком. Или спальню фиолетово-черного тона, на стенах которой золотом выписаны пионерские горны. Лева объяснял этот декоративный мотив символикой: горн напоминает, что скоро вставать. А вообще, прекрасное сочетание: лиловое с золотом.

За время отпуска родителей Лева выкрасил, в самые яркие цвета табуретки, кухонный стол, полки, оконные рамы. Квартира напоминала внутренность калейдоскопа, если бы его увеличить во много раз. Единственно, с чем примирилась мама, так это с окраской кухни. Странно, но стены все же оказались белыми, а наверху вместо бордюра Лева серебряной краской изобразил танцующие ложки, вилки и ножи, что-то вроде хоровода.

Лева не мог ограничиться ролью домашнего живописца. Его душа требовала простора, широкой деятельности. В школе стенгазета выходила редко, праздников в году, когда требовалось Левине искусство, тоже не очень много. Он заведовал художественным оформлением школы: рисовал плакаты, писал лозунги на кумаче и вместе с ребятами украшал елками или цветами (смотря по сезону) школьный зал и сцену.

И вот однажды, после того как очередная стенгазета была разрисована и в ней не осталось ни кусочка белого поля, Лева сдал ее редактору, а сам, оставшись в классе, занялся украшением своей парты. На черном глянцевом поле чудесно ложились масляные краски. Расцвели на парте ромашки и колокольчики. Возле чернильницы полыхал мак, а место для ручек и карандашей украсилось нежными ландышами и полевой гвоздикой. Лева был твердо убежден, что, во-первых, это красиво, а во-вторых, полезно при изучении ботаники: тут тебе и сложноцветные, и лилейные, гвоздичные.

Из-за этих гвоздичных Леве не поздоровилось. Порча школьного имущества! Правда, керосин и тряпка сделали свое дело - бесследно исчезли с Усиковой парты и ромашки и васильки. Однако спустя несколько месяцев эта история вспомнилась, когда Усикова принимали в комсомол.

С аттестатом зрелости у Левы тоже не все оказалось гладко. Аттестат был подпорчен тройкой по химии. Серебряная медаль, о которой Лева подумывал всерьез, осталась только на рисунке в его альбоме. Отец расстраивался. Сам он работал на химзаводе - и вдруг у сына тройка по химии!

Все лето Усиков готовился к конкурсным экзаменам в радиоинститут. Выдержал если не с блеском, то во всяком случае как полагается. Получил только на два очка меньше возможного. Он уже чувствовал себя студентом, но на него совсем неожиданно обрушилось несчастье. Претендентов оказалось невероятно много, а потому были приняты лишь те, кто выдержал экзамены на круглые пятерки.

Собственно говоря, за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь Лева не испытывал большего горя, чем этот отказ. Он не хотел идти ни в какой другой вуз, потому что, начиная с седьмого класса, его влекла к себе радиотехника. В энергетическом институте, институте связи, где тоже готовили радиоспециалистов, все вакантные места уже были заполнены, и Лева Усиков остался не у дел.

Вот когда он помучился. Ежедневно ездил в радиоинститут, где бесцельно бродил по двору, с завистью смотрел на счастливчиков, оформляющих свои документы, и ждал чуда.

Чуда не было. В конце концов Леву зачислили на заочное отделение, а вскоре - когда он показал свои знания и незаурядные радиолюбительские способности, получил премию на городской радиовыставке и его, в порядке исключения, приняли в научное общество - Усиков Лева был переведен на основное отделение.

Так бы и жить: сдавать экзамены на пятерки, хоть это и трудно ему было, работать в комсомоле, строить телевизоры, понемножку рисовать, ходить на выставки и в театры, болеть за "Спартака"... Все было бы прекрасно, но "Альтаир"...

Если Лева его не найдет, жить невозможно, совесть замучает.

* * * * * * * * * *

Поздним вечером в радиоинституте состоялось экстренное заседание комсомольского бюро первого курса. Присутствовали даже члены комитета комсомола. Вопрос - был важный и не совсем обычный: как найти ценный аппарат, потерянный в результате преступной небрежности студентов-комсомольцев Гораздого и Усикова?

Именно - как найти? Это было самым главным и неотложным. Об ответственности виновников перед коллективом разговор пойдет несколько позже, когда "Альтаир" будет возвращен в институт.

На бюро явились специально приглашенные члены научного общества: создатели аппарата, директор института - пожилой спокойный человек - и инженер Пичуев.

Он вызвался помочь комсомольцам в поисках "Альтаира", причем твердо держался мнения, что найти его должны сами конструкторы... Пусть докажут, на что они способны в трудную минуту. Не только за лабораторным столом решаются научные проблемы. Нам нужны молодые специалисты, готовые к любым жизненным испытаниям, они должны уметь применять свои знания на практике.

- Вот вам живой пример, - говорил он, рассеянно стряхивая пепел с рукава. - Надо найти решение довольно сложной технической задачи. Под силу она Гораздому и Усикову? Думаю, что да.

- Дорогой Вячеслав Акимович, - мягко обратился к нему директор, отодвигая в сторону толстый портфель, - я охотно соглашаюсь с вами. Но поймите: передатчик, созданный студенческим обществом, - это плод годового труда многих наших студентов. Есть серьезные опасения, что мы навсегда потеряем "Альтаир", если будем надеяться только на Гораздого и Усикова, - он недовольно взглянул на поникших ребят. - Можно ли им доверить поиски? Пусть решает коллектив.

Выступил секретарь комсомольской организации первокурсников. Поминутно ощупывая стриженую голову, он говорил, что впервые за истекший год бюро рассматривает столь сложный и неприятный вопрос. Гораздый и Усиков - примерные комсомольцы, за ними никогда не водились подобные проступки, поэтому подходить к решению этого вопроса надо осторожно.

- Конечно, - доказывал он, глядя на директора, - легче всего наложить взыскание, отстранить от участия в поисках и попросить дирекцию передать это дело своему хозяйственному аппарату. Пусть ищет кто-либо из снабженцев. Но правильным ли будет это решение?

- Нет, абсолютно неправильным! - горячо поддержала его одна из студенток, член комитета. - Ребята серьезно виноваты, и мы им этого не простим. Но коллектив вправе разрешить Гораздому и Усикову исправить свою ошибку и тем самым восстановить наше доверие.

С этим согласились все. Директор предложил "усилить поисковую группу", то есть, кроме Гораздого и Усикова, поручить это дело еще нескольким комсомольцам.

Никто не возражал, но оказалось, что большинство ребят разъехались. Долго перебирали фамилии членов научного общества, но так ни на ком и не остановились. У каждого студента были свои планы, свое задание. Кто направлялся в подшефный колхоз, кто на практику, кто в экспедицию. Три члена комитета с завтрашнего дня должны были ехать на строительство новой радиостанции. Получилось так, что Гораздый и Усиков, члены научного общества, которым еще раньше было поручено испытать "Альтаир", сейчас представляли всю "поисковую группу".

Некоторые из ребят доказывали закономерность такого явления. Задание остается заданием, но значительно более сложным я ответственным. Если бы разговор шел о рядовых членах научного общества, то вряд ли комсомольцы доверили бы им практические испытания телепередатчика. Но кто же из однокурсников не знал Митяя или Леву Усикова, их упорство и настойчивость, изобретательность и, главное, преданность своему делу! Комсомольцы были убеждены, что их друзья справятся с новым заданием, чего бы это им ни стоило, оправдают доверие коллектива.

Далеко за полночь горел свет в окнах комитета комсомола. Составлялся подробный план поисков аппарата.

В третий раз поднимался на крышу продрогший Лева Усиков, сидел там с телевизором в тщетной надежде принять передачу. "Альтаир", видимо, находился далеко.

Потирая руки от холода, Лева сейчас спустился вниз и, чувствуя себя почему-то особенно виноватым, уныло и несвязно пробормотал насчет малой высоты шестиэтажного дома и о справедливости закона распространения радиоволн.

Вячеслав Акимович взглянул на него с доброй усмешкой, потом вновь позвонил знакомому инженеру с двадцать второго этажа, договорился, что тот проведет студентов на верхнюю площадку.

Не успел Пичуев положить трубку, как раздался звонок. Кто-то, несмотря на поздний час, звонил в комитет.

Секретарь с удивлением принял трубку от Вячеслава Акимовича.

- Кто?.. Журавлихин? Тебя-то нам и не хватало... Понимаешь, какое дело... Уже известно? Брось ерунду городить! - Секретарь, сердился, из-под насупленных бровей поглядывая на Усикова. - У тебя путевка пропадает... Обойдутся. Мы им уже поручили. - Он долго слушал, вероятно, какие-то возражения, хмурился, наконец решил: - Ладно, приезжай, обсудим.

Глава 5

ДВОЙНОЕ ЗРЕНИЕ

Город еще спал, когда наши друзья поднялись с телевизором на верхнюю площадку высотного здания.

Прекрасны утренние часы. Улицы пусты. Гулко стучат по асфальту шаги одинокого прохожего. Легко прошелестит удаляющаяся машина, и снова все затихнет... Горят отблеском утренних лучей стекла в верхних этажах. Открыты двери балконов, ветер лениво шевелит прозрачные занавеси. Воскресный день. Люди еще не просыпались. Распустив длинные струи, как огромные седые усы, плывет по асфальту "машина чистоты"...

На высокой площадке, где сейчас стояли студенты, уже давно наступило утро. Солнце пришло сюда гораздо раньше, чем на улицы. В Москве его лучи сначала появляются на Ленинских горах, на золотом шпиле университета, потом на шпилях высотных зданий, на вершине телевизионной башни, в окнах двадцатых этажей, постепенно спускаясь вниз.

Светится розовая дуга Москвы-реки, перерезанная мостами. Золотыми огоньками блестят звезды Кремля. От него, как лучи, разбегаются улицы...

В поисках "Альтаира" наши испытатели встретились с необыкновенным явлением - двойного зрения. Они были вынуждены ездить по городу, чтобы не упустить движущийся аппарат за пределы радиуса его действия. Они видели московские улицы с разных точек зрения - из окна лаборатории Пичуева, из окошка машины, с самой верхней площадки высотного здания - и в то же время видели эти улицы на экране телевизора.

Машина с ящиками переезжала в разные места. Вероятно, Толь Толич последовательно нагружал ее, чтобы все имущество экспедиции сразу свезти в одно место.

Женя Журавлихин, несмотря на серьезную неприятность, которая постигла и его и всех ребят из научного общества, несмотря на неудавшуюся поездку в санаторий, пребывал в состоянии какого-то радостного возбуждения, словно перед началом больших, интересных дел.

Он стоял сейчас на верхней площадке, возле башни, венчающей здание, и, облокотившись на барьер, смотрел вниз. Рядом примостились Гораздый и Усиков возились с телевизором и, как всегда, спорили, в данном случае по поводу наивыгоднейшего направления антенны.

Женя снял пиджак, потом галстук, сунул его в карман и расстегнул воротник. Здесь, на этой высоте, хотелось вздохнуть особенно глубоко. Ему казалось, что никакой горный воздух Кавказа, куда впервые в жизни должен был ехать студент Журавлихин для поправки своего здоровья, не сравнится с целебным воздухом "Московских вершин".

Так убеждал себя Журавлихин. К тому были особые причины. Прежде всего, ему совсем не хотелось встречаться с врачами, хотя они и настаивали на этом. После недавно перенесенной болезни легких врачи из студенческой поликлиники рекомендовали Журавлихину подлечиться в горном санатории, где он будет находиться под наблюдением их коллег.

Общество врачей и больных абсолютно не устраивало Журавлихина. Он не был уверен в крайней необходимости санаторного лечения, поэтому потерянный аппарат явился весьма уважительным поводом к тому, чтобы возвратить путевку. Второй причиной, почему он с радостью отказался от поездки, было непреодолимое желание участвовать в испытаниях "Альтаира". Женя готов был целый месяц сидеть у волжского устья или на берегу Черного моря, где угодно, только бы доказать практическую ценность нового аппарата.

Была еще и третья причина, о которой никто ничего не знал, даже сам Женя плохо разбирался в ней, - какая-то подозрительная неясность. Прощаясь по телефону с лаборанткой Колокольчиковой - а это было вчера, - он вдруг почувствовал, что железнодорожный билет совсем не доставляет ему радости, беспокоит его и кажется тяжелой, свинцовой плиткой в боковом кармане.

Возвращая билет в кассу, Журавлихин испытывал буквально физическое ощущение легкости.

Настало время передачи. "Альтаир" включился, и на экране появилась улица. Женя по-своему воспринимал этот неожиданный калейдоскоп впечатлений. Ему не приходилось видеть Москву столь необычным, двойным зрением. Город раскрывается во всем своем величии и неповторимой прелести. Еще бы! Ты видишь его огромные пространства с высоты новостройки и в то же время рядом, на экране телевизора, видишь этот город снизу, во всех знакомых и милых твоему сердцу деталях.

Вторым зрением на экране Женя видел бегущую кромку тротуара, а над ней мелькающие витрины. Магазины были еще закрыты, людей нет, и только вещи, привычные с детства, скользили по экрану.

За стеклами витрин, как в аквариумах, проплывали остромордые осетры и шестиногие крабы. Будто по конвейеру, бежали консервные банки, за ними картонные окорока, колбасы, чучела куропаток, тетеревов, промчался поросенок, корзина с фруктами - все, что было выставлено в витринах "Гастронома". Пытаясь определить место, где сейчас проходила машина, Женя боялся пропустить необходимые ему детали, которые могли бы подсказать направление движения пропавшего аппарата. Только пять минут Женя видел его путь. Улица была незнакомой. Проплывали шляпы и шарфы в витринах, куклы смотрели немигающими глазами. Книги и приемники, часы и велосипеды уносились в сторону. Может быть, по вывескам узнал бы наблюдательный Женя эту улицу, но они висели высоко, "Альтаир" не мог их показать.

Вот прошла девушка, чем-то похожая на Надю. Это почтальон - сумка набита газетами. Дворник тащит резиновый шланг. Все было обыденным, с детства привычным, но сейчас, на экране, приобретало новое и неожиданное значение.

Снова, как и всегда, очень быстро пробежали пять минут, и экран погас.

Митяй щелкнул выключателем и, чтоб не выдать волнения, небрежно затянул шнурок своей праздничной украинской рубашки.

- За час далеко укатит.

- Не дальше вокзала, - старался успокоить его Лева. - А мы почти все вокзалы видим. Вон, смотри, два высотных здания, - указал он вдаль. - Рядом Комсомольская площадь. Там целых три вокзала. Вполне возможно, что с одного из них отправится экспедиция.

- Обрадовал!

Не хотелось Митяю и думать об этом. Нельзя допустить, чтобы "Альтаир" очутился на вокзале. Поезда уходят часто. Можно и не успеть до второго звонка. Он был уверен, что если аппарат останется хотя бы в течение нескольких дней в пределах Окружной железной дороги, то можно его выручить. Зная Москву, легко догадаться, по какой улице проезжает машина. Только бы определить район, где сейчас находится "Альтаир", а там нетрудно и отыскать его, пользуясь направленным действием антенны. Правда, сейчас. антенна указывала два направления: север и юг, то есть сигнал передатчика мог прийти и с той и с другой стороны, - но это все-таки лучше, чем ничего. В данном случае исключаются запад и восток.

Однако Митяй сознавал, что это ему нужно лишь для успокоения. Все его домыслы грешат как против хорошо изученной им теории распространения ультракоротких волн, так и против практики. Волны отражаются от домов, охотно бегут по проводам, поэтому в городе иной раз довольно трудно определить направление, откуда они приходят.

Хотел было Митяй чуть-чуть повернуть антенну, но Лева категорически запротестовал. В спор вмешался Журавлихин.

- Если Лева не понимает, то объясни, докажи ему, - резонно заявил он. Ведь это наука.

- Наука не пиво, в рот не вольешь, - лениво возразил Митяй и отошел к барьеру.

"Пусть Левка сам принимает следующую передачу, - с обидой подумал он. Слишком много на себя берет. Подумаешь, профессор!"

Многих первокурсников удивляла поистине странная дружба Гораздого и Усикова. Уж очень они разные, никакого сходства характеров. Единственно, что объединяло их - это практическая радиотехника. Оба любили повозиться с приемниками, вместе строили "Альтаир", не раз выезжали с телевизором в колхозы, организовывали радиовыставку в институте. Вот, пожалуй, и все точки соприкосновения Усикова и Митяя. Учились они в разных группах, не очень часто встречались на общих комсомольских собраниях, жили в разных районах, причем Митяй в общежитии, а Лева дома.

Митяй, в отличие от своего друга, не мог похвастаться сладостью жизни. По его же собственному выражению, Митяй "знал, почем фунт лиха". Рано оставшись без матери, стал помогать отцу по дому, нянчился с братишкой, готовил обед, убирал комнату, даже белье стирал. Мечтал он в то время о велосипедном заводе, где еще до войны отец работал инструментальщиком. Семья Гораздых жила в Харькове. Вернувшись с фронта, отец долго болел, Митяй учился в ремесленном, потом исполнилось его желание - поступил на велозавод.

Только невероятное упорство Митяя и завидное здоровье позволили ему работать в цехе, ухаживать за больным отцом, - воспитывать озорного братишку в страхе и повиновении, наконец подготовиться к экзаменам в Московский радиоинститут, что было желанием отца. Он уже чувствовал себя хорошо, мог обойтись без помощи старшего сына, пусть Митька получит столичное образование.

А тому не хотелось расставаться и с отцом и с родным городом. С грустью он думал, что придется прощаться с заводом, где над воротами на вывеске красовался настоящий, а не нарисованный велосипед. Но что поделаешь, коли увлекся он - и, видимо, навсегда - куда более сложной техникой, чем велосипед и даже автомобиль, - техникой телевидения. Это он, Митяй Гораздый, одним из первых в Харькове построил телевизор для приема любительского телецентра. Это его вызывали в Москву на конференцию радиолюбителей-конструкторов, где вручили, как участнику заочной выставки, денежную премию и диплом. Кстати сказать, таких денег Митяй никогда еще не держал в руках.

Прошлым летом на радиолюбительской конференции Митяй встретился с Левой Усиковым. Собственно говоря, Лева и натолкнул Митяя на мысль, что можно поступить в Московский радиоинститут, хотя в Харькове тоже готовят радиоспециалистов.

Лева так расписывал достоинства московского института, рассказывая о лабораториях, опытных цехах, профессуре - он уже успел облазить весь институт, - что, возвратившись домой, Митяй согласился с отцом и решил получить "столичное образование".

Вторично Митяй встретил жизнерадостного Леву Усикова во дворе радиоинститута (это было еще до того, как Лева знал. что его не приняли по конкурсу, за отсутствием мест). Вместе сдавали экзамены, вместе получили тройки по химии. Это их сблизило: как же, товарищи по несчастью! Радовались пятеркам по всем другим предметам. В конце концов, у Левы и Митяя оказалось равное количество очков.

После заседания приемной комиссии вывесили список зачисленных на первый курс. В нем был Гораздый Дмитрий Иванович, а Усиков Лев Петрович отсутствовал. Лева глазам своим не верил. Как так? Ведь он же москвич, ему не нужно никакого общежития, он - дома. Неужели ему из Москвы ехать учиться в Харьков? Смешно! Это ошибка?

Не было ошибки. Кандидатуры Усикова и Гораздого комиссия изучила всесторонне. У Гораздого больше прав. Отец - инвалид Отечественной войны, а сын, несмотря на свою молодость, уже работал на заводе. Настойчивый парень, толк из него выйдет, если он в таких тяжелых условиях сумел сдать на аттестат зрелости и на конкурсных экзаменах оставить далеко позади тех ребят, которые, кроме учения, ничего в жизни не знали. Честь ему и хвала! Принять Гораздого обязательно!

Митяй как только мог утешал Левку, чувствовал себя виноватым, готов был бежать в приемную комиссию, доказывать их несправедливость: "Отдайте мое место товарищу Усикову, а меня направьте в харьковский институт". Но когда он заикнулся об этом Леве, тот разозлился: "Это еще что за самопожертвование?! Во-первых, глупо и наивно. Кто тебя, дурака, послушает? А во-вторых, ненавижу жалостливых друзей".

На том и расстались. Могли бы на всю жизнь рассориться, но судьба вернее, Министерство высшего образования - снова столкнула вместе Гораздого Дмитрия Ивановича и Усикова Льва Петровича.

Когда Лева узнал, что его зачислили на заочное отделение, а потом обещали перевести на основное, он поймал Митяя и потащил в "Кафе-мороженое" отпраздновать это счастливое событие. Выпили по стакану кагора, заели его несколькими порциями мороженого - Лева меньше трехсот граммов не ел, - и мир был восстановлен.

Мир оказался непрочным. Достаточно было пустяка, чтобы Левка вспыхивал, как елочный бенгальский огонь, негодовал, пылал, рассыпая вокруг себя трескучие искры. А искры только слегка покалывали, не жгли. Через минуту от бенгальского огня оставался лишь тлеющий уголек.

Митяй стоял у барьера, ждал очередной пятиминутки, когда заработает "Альтаир", Женя был занят какими-то своими мыслями и, не обращая внимания на друзей, ссутулившись, шагал по площадке. Лева скучал, томился возле телевизора, но включать его было рано, и потом - Журавлихин отдал приказание не крутить ручки, чтоб не сдвинуть настройку.

Московское праздничное утро вступило в свои права. Люди ехали отдыхать за город, на пляжи, водные станции, в лес. Звенели трамваи, рычали троллейбусы, пыхтели машины. На утренней розовой, проснувшейся реке появились белые, как чайки, юркие катера - речные трамваи.

Митяй снисходительно посматривал на Женю, догадываясь, что нетерпение его и взволнованная походка объяснялись не только ожиданием передачи с "Альтаира", но и ожиданием консультации по данному поводу. А кто же консультант?

И это было известно Митяю, впрочем, так же, как и Леве Усикову. Журавлихин сообщил им, что опытная лаборантка Института электроники и телевидения Надя Колокольчикова милостиво согласилась помочь студентам в поисках "Альтаира".

Можно не обладать наблюдательностью Митяя, чтобы заметить, как изменился Женя за последние дни. Дело, конечно, не в разговорах о необыкновенных талантах лаборантки Колокольчиковой, чем он особенно удивлял своих друзей, а в гораздо более важном.

"Какой нормальный и уважающий себя парень из СНОРИТа стал бы думать сейчас о девчонке и даже назначать ей свидание на крыше, когда решается судьба "Альтаира"? - спрашивал себя Митяй, с сожалением поглядывая на Журавлихина. Левке и то непростительно".

- Надя обещала приехать с аппаратом для измерения напряженности поля, наконец заговорил Женя. - Пичуева будто бы интересуют эти испытания. Мне кажется, он что-то задумал. Не правда ли?

Ничего не ответил Митяй. Инженеру легко, он может задумывать все, что хочет. Его аппараты спокойненько стоят в запечатанной лаборатории, и ни один из них не бродит по неизвестным улицам. "Эх, не до шуток рыбке, коль крючком под жабры хватают!"

Усиков тоже молчал, загадочно поглядывая на Женю.

- Надя уверена, что измерение силы сигнала поможет нам определить расстояние до передатчика, - продолжал Журавлихин, наклоняясь над улицей, чтобы не видно было лица. - Она занималась этими расчетами. У Нади, я бы сказал, прирожденный талант. Посмотрели бы, как она...

- Верю. Можешь не уговаривать, - с кислой улыбкой прервал его Митяй. Даже если бы ты сказал, что се скоро выберут в действительные члены Академии наук, я бы нисколько не удивился. Кто же может сравниться с Надей Колокольчиковой!

Ироническое замечание Митяя покоробило Женю. Что он сказал особенного? И Левка почему-то ухмыляется. Странное отношение! Впрочем, что первокурсники понимают! Он отвернулся и, прислонившись к барьеру, стал внимательно разглядывать набережную, как бы желая увидеть машину, с которой должна приехать Надя. Все они казались маленькими, блестящими, точно бросили на асфальт сотни стальных шариков и те разбежались в разные стороны.

Проходили минуты. Митяй позвал Женю к телевизору. Вспыхнул экран. Закачались темные полосы, бледные, расплывчатые пятна густели, затем деловито разместились на положенных им местах. Как из детских кубиков, составлялась четкая картинка.

Прежде всего, Женя увидел молодые деревца, низкорослый кустарник и скамейку. За ними смутно различалось светлое здание с черными прямоугольниками окон. Похоже было, что машина с "Альтаиром" остановилась возле сквера на одной из новых московских улиц. Невысокая чугунная ограда вырисовывалась у самого края экрана.

Картинка некоторое время оставалась почти неподвижной, если не считать легкого мелькания блестящих пятен от никеля автомобилей, видимых сквозь листву кустарника.

Митяй провел пальцем по стеклу.

- Узнаете, ребята, этот дом? Примерно в таком же Пичуев живет на Новопесчаной улице. Я его там встретил. Видите, балкон, дверь, рядом окно.

- Угол с характерным рисунком облицовки, - подтвердил Женя. - Теперь узнаю. А вот еще...

Он замолк. На экране показался человек, подошел к скамейке и быстро сел.

Затаив дыхание, невпопад, хватая то одну, то другую ручку, Женя старался поточнее настроиться, чтобы рассмотреть знакомого ему парня. Где-то он его видел? Высокий, курчавый, лицо, как говорят, одухотворенное, крылатые брови, взлетающие вверх. Одет он был в безукоризненно сшитый костюм; гладкая рубашка с модно завязанным галстуком. Весь его облик, удивительно знакомый Жене, почему-то вызывал досадное, горькое чувство.

Сейчас человек на экране напряженно всматривался куда-то вдаль, причем взгляд его был направлен мимо машины с "Альтаиром". Но вот он вскочил, лицо расплылось, стало огромным.

Усиков удивленно воскликнул:

- Это он! Помнишь, Женечка! Мы еще удивлялись, почему он по вечерам дежурит возле института.

И Женя его вспомнил: не раз попадался на глаза у входа в институт, где работает Пичуев. А потом видел с Надей. Но вот и она показалась на экране. Легка на помине!

Надя быстро шла навстречу ожидавшему ее человеку.

- Надюша, милая, прости! - волнуясь, заговорил он, оглядываясь по сторонам. - Я должен был встретиться с тобой обязательно. Сегодня уезжаю.

- Но почему ты вызвал меня на край города? Что за странные причуды? Ужасно!

- Все, все сейчас объясню... - Юноша подвел Надю к скамейке и торопливо заговорил, стараясь как можно скорее высказаться: - Я узнал, что здесь живет человек, от которого зависит вся моя жизнь...

- Ошиблись адресом, - насмешливо перебила его Надя. - Я живу у Белорусского вокзала. Три дня назад вы же сами, товарищ Багрецов, доказывали, что вся ваша жизнь зависит только от меня.

- Опять смеешься? Впрочем, к этому можно привыкнуть. На экране мелькнула широкая, расплывчатая тень. Похоже было на то, что огорченный парень встал и махнул рукой перед самым объективом "Альтаира".

Женя испытывал двойственное чувство. С одной стороны, ему было обидно, что Надя, позабыв о своем обещании встретиться с ним утром, вдруг побежала провожать какого-то Багрецова. А с другой стороны, нельзя и не пожалеть его: бедный Багрецов всем своим видом показывал, сколь тяжело ему слышать насмешки от любимой девушки.

Что-то похожее на ревность или, вернее, оскорбленное самолюбие шевельнулось в Жениной душе, когда Надя ласково провела рукой по склоненной голове Багрецова.

- Ты мне так и не сказал - берут тебя в экспедицию или нет? - спросила она.

- Подбор кадров поручен помощнику начальника экспедиции. - Он поднял голову и сейчас смотрел прямо перед собой.

Жене стало как-то неловко. Ему представлялось, что Багрецов глядит на него и удивляется бестактности некоторых студентов, подслушивающих разговор влюбленных. Однако через минуту Женя мог убедиться, что на экране он видел лишь одного влюбленного, так как Надя вовсе не страдала из-за его отъезда. С равнодушной лукавинкой она щурила глаза, рассеянно смотрела по сторонам и, вероятно, плохо слушала своего собеседника.

А тот говорил горячо, размахивая руками, доказывал:

- Я, Надюша, на все способен. Я должен обязательно проверить свою конструкцию. Но только на практике, только в экспедиции. Пойми меня: если я сегодня не уеду, то, может быть, упущу единственный случай в жизни... Не любишь меня? Ну что ж, слова тебе не скажу... Постараюсь забыть, ничем не напоминать о себе...

- Постарайся, - Надя пожала плечами. - Что я могу тебе посоветовать?

Экран потемнел. "Альтаир" выключился, и друзья уже не слышали дальнейшего разговора.

- Ну и вредная девчонка! - со злостью сказал Митяй.

- Что ж... это самое, сердцу не прикажешь, - задумчиво, чему-то улыбаясь, рассудил Лева.

Митяй вспылил:

- Да я не про то! Вечно у тебя сквозняк в голове. Хорошо, если лаборантка узнает, с какого вокзала отправляется экспедиция, а то ищи их по всей стране... Парень он, видно, настоящий, гордый. Повернется к Наде-капризе спиной - и поминай, как звали.

- Об этом я не подумал.

- А вообще, раздумывать некогда, - безапелляционно, на правах начальника группы, заключил Журавлихин. - Надо догнать машину.

Ему не понравилось предположение Митяя. Он и мысли не допускал, что "Альтаир" увезут из Москвы.

- Машина стоит где-то в районе Песчаных улиц - в этом нет сомнения. Я останусь здесь, - распоряжался Журавлихин, - и вы вдвоем мчитесь туда. Может быть, еще успеете.

- Знала бы Колокольчикова, что сейчас рядом с ней "Альтаир"... - вздохнул Митяй, смотря на темный экран. - Вот история! Можно только удивляться.

- Ну и удивляйся, а я побегу. - Усиков бросился к лестнице, крикнул на ходу: - Женечка, не пропусти передачу!

Отставив локти, тяжело ступая, Митяй пошел вслед.

Пожалуй, он глубже Левки чувствовал себя виноватым. Он и за него в ответе. В самом деле, что можно спросить с Левки Усикова? Студент он способный, трудолюбивый, на хорошем счету в комсомольской организации, веселый товарищ, его любят все однокурсники, но по-настоящему серьезно относиться к нему нельзя. Это было твердое убеждение Митяя. Левка мог иной раз прихвастнуть, причем без особой выгоды для себя. Часто, рассказывая о своих изобретательских успехах, он сам уже начинал верить в то, что говорит, и даже реально представлял себе множество "авторских свидетельств", которые будто бы лежат в ящике его стола.

Друзья со смехом уличали изобретателя в "некотором преувеличении", Тогда он, глядя на них своими живыми, как дрожащие чернильные капли, глазами, признавался, что у него все-таки есть одно свидетельство на изобретение "автоматической защелки в складной телевизионной антенне".

По определению Митяя, Левка был "попрыгунчиком". Ему не сиделось на месте, он вечно в движении. За один выходной день шустрый Левка мог посмотреть художественную выставку, футбол и три фильма. Потом он месяцами не ходил ни на стадион, ни в кино - некогда, да и не было желания, так как за это время уже успел сменить увлечение зрелищами на карикатуры, которые с успехом помещал в стенгазетах всех факультетов.

Если разобрать Левкину натуру, как говорится, "по косточкам", то в ней окажется много детского и, пожалуй, даже смешного. Но будем снисходительны Леве Усикову всего лишь восемнадцать лет. Конечно, возраст весьма почтенный, зрелый, что подтверждается соответствующим аттестатом, выданным по окончании десятилетки.

Некоторые солидные юноши уже чувствуют на себе этот груз восемнадцати лет, считая зазорным лишний раз улыбнуться. Они не будут оправдывать поступки Левы Усикова, так же как и его друга. Уж они бы никогда не допустили такой легкомысленной ошибки, как Лева и Митяй, если бы им поручили испытать ценный аппарат вроде "Альтаира".

Ну что ж, согласимся с ними. Даже в восемнадцать лет не каждый делает ошибки.

Глава 6

С КАКОГО ВОКЗАЛА?

Журавлихин проводил своих друзей и возвратился к телевизору. Было как-то нехорошо на душе. Женю не переставало беспокоить предположение Митяя, что исчезнувший аппарат вдруг начнет бродить по просторам страны, - тогда его уж, конечно, не найдешь.

Эта мысль прочно засела в голове, хотя рассудок и подсказывал, будто все обстоит не так безнадежно, как это кажется на первый взгляд. Известен район, где пока находится машина. Вполне возможно, что ребятам удастся ее встретить, если, конечно, она не умчится дальше. Кроме того, Женя надеялся, что Надя поинтересуется, куда уезжает обиженный Багрецов. А если так, то нетрудно догнать "Альтаир" у вокзала, с которого отправится экспедиция. Женя верил, что не пройдет и часа, как Надя выполнит свое обещание и поднимется сюда, на площадку.

Женя ни в коей мере не ставил это себе в заслугу. Он меньше всего надеялся, что Надю привлечет сюда его скромная персона. Надя Колокольчикова как-никак, а маленький ученый, интересы науки для нее превыше всего. Ее интересует изменение интенсивности радиоволн в зависимости от высоты подъема антенны телевизора. Путешествующий по городу "Альтаир" - прекрасный объект для наблюдений.

Напрасно Женя хотел упрекнуть Надю и приписать не свойственное ей равнодушие к чужому несчастью. Если она могла так сухо разговаривать со своим другом, уезжающим в экспедицию, то к тому у нее были особые причины. Кто знает, не торопилась ли она помочь несчастным студентам в поисках "Альтаира"? Вячеслав Акимович Пичуев справедливо доказывал, что только умелое сочетание теории и находчивости поможет молодым конструкторам найти свой "Альтаир". Надя стремилась облегчить их незавидную участь и поэтому решила использовать прибор для измерения интенсивности радиоволн. Несложные расчеты помогли бы студентам хоть и приблизительно, но все же определить расстояние до того места, где в данный момент находится работающий передатчик.

Нервно шагая вдоль барьера, Журавлихин посматривал на мелькающие внизу машины. Мысли его вновь и вновь возвращались к неожиданно подслушанному разговору.

Слов нет, созданный студентами "Альтаир" используется ими не по назначению. "Блуждающий телеглаз" и чуткое ухо микрофона заставляют Журавлихина и его друзей видеть и слышать то, что совсем для них не предназначено.

Правда, есть смягчающие вину обстоятельства. Не каждый день у радиоконструкторов пропадают единственные в своем роде изобретения, и не всегда они вынуждены искать их только таким способом, который советовал применить инженер Пичуев.

Журавлихина мучила неотвязная мысль, будто в его отношения к Наде вошло что-то ненужное, неприятное. Он случайно узнал о Багрецове. Видно, тот по-настоящему любит Надю, мучается, но, хотя это и трудно, старается забыть ее. А что должен делать он, Журавлихин? Ведь он же все знает, все видел и не мог не заметить Надиного равнодушия к Багрецову. Значит, как будто бы у Жени совесть чиста. Девушка вольна выбирать себе друзей, как это ей заблагорассудится, вольна выказывать им свое отношение, подчеркивая либо рассеянное внимание, либо, как при встречах с ним, явное расположение.

И все-таки Женя чувствовал, что между ним и Надей встала пусть тоненькая, почти невесомая, но ясно ощутимая перегородка. Он знал, что такие случаи бывают, хоть и никогда не сталкивался с ними. Опыт юноши, которому лишь немногим больше двадцати, вряд ли может служить основанием для каких-либо выводов. Да и жизненные наблюдения его весьма случайны, поверхностны, неубедительны. В разных не очень удачных пьесах или фильмах Журавлихин встречался с абсолютно положительным героем, - узнав о любви своего друга к собственной невесте, тот безропотно уходил со сцены. Иные драматурги усложняли сюжет, и кое-кто из сентиментальных зрительниц, может, даже прослезится, когда благородный влюбленный, здоровый и умный человек, вдруг начинает играть жалкую роль, притворяется равнодушным эгоистом, чернит себя в глазах любимой женщины - и все затем, чтобы она оценила по достоинству робкую любовь его друга. Жене казалось это и глупым и пошлым, он совсем иначе понимал дружбу - ради нее не жертвуют большой любовью. Но в то же время не мог себе представить, как бы сим поступил, если б в жизни, а не на сцене встретился с подобной ситуацией. Во имя дружбы на что не пойдешь!

Сейчас он столкнулся с иными обстоятельствами. Багрецов ему вовсе не друг. И Женю это мучило. Какие-то непонятные отношения, может быть довольно высокого этического порядка, заставляли его искать ответ у совести.

Прислонившись к барьеру и перебирая пальцами свои редкие волосы, он опять занялся самоанализом. Такова уж склонность характера. Как говорили о нем однокурсники: "Женечка - думающий товарищ".

"Попробуем поставить себя на место Багрецова, - размышлял Журавлихин. Человек хорошо знает Надю и любит ее... Сейчас отправляется в экспедицию. По его словам, уезжает затем, чтобы проверить свою. конструкцию и по возможности постараться забыть эту самую Надю. Что происходит дальше? Пока Багрецов занимается испытаниями, какой-нибудь молодец, вроде меня, ходит с Надей в кино, катается на лодке и норовит, чтобы та навсегда позабыла бедного путешественника. По совести это? Не очень".

Кто знает, к чему привели бы Журавлихина подобные рассуждения, но в этот момент он увидел Надю Колокольчикову.

Шла она торопливо, как бы прищелкивая каблучками. Пестрое легкое платье развевалось на ветру. Коротко стриженные волосы с медным отблеском поднимались вверх, чем-то напоминая гребень молодого петушка. Женя вдруг почувствовал, как сердце его, вопреки всем законам физиологии, перемещается вправо. Впрочем, он не мог этого точно определить, хотя и ощущал что-то похожее на подобную ненормальность.

Надя несла довольно увесистый чемодан. Чуть не споткнувшись, Журавлихин бросился ей навстречу и взял чемодан с аппаратом.

- Вы один? - Надя удивленно приподняла бровь. - Ребята помчались искать машину где-то в районе Песчаных улиц. Вы там...

Женя прикусил язык. Вырвалось лишнее слово. Надя проницательно посмотрела ему в глаза, как бы пытаясь понять причину странного совпадения. Ведь она только что приехала с Песчаной улицы...

В сознании Журавлихина спорили два ранее намеченных решения: либо следует соблюдать такт и ни слова не говорить о свидании, при котором, он невольно присутствовал, либо рассказать все начистоту и, поборов ложную скромность, спросить Надю о маршруте Багрецова.

Пришлось выбрать последнее. Нельзя терять ни минуты, иначе "Альтаир" вырвется за пределы Окружной железной дороги и его не обнаружит ни один, даже самый сверхчувствительный приемник.

- Наденька... я вас видел... там... - выдавливая из себя слова, говорил Журавлихин. - Вы были... не одна.

- Допускаю эту возможность, - небрежно заметила Надя, открывая чемодан. Следили за мной?

Женя покраснел, вытащил платок и прижал его к мокрому лбу.

- Простите, это случайно... - И, понурившись, спросил: - Куда он едет?

Надя кусала губы от обиды. Она не могла допустить мысли, что этот скромный, вежливый и чуткий человек так грубо воспользуется подслушанным разговором. Как ему не стыдно!

А Женя видел Надю будто сквозь запотевшее стекло, не зная, говорить ли дальше или обратить все в шутку, просить извинения или просто молчать. Топорщатся на голове красноватые гребешки, вздрагивают от ветра, и кажется Жене, что Надя бросится на него рассерженным петушком, проучит как следует за глупую бестактность. Кстати, этого ему очень хотелось. С каким наслаждением он искупил бы свою вину!

- Надо узнать, куда... он едет, - растерянно бормотал Женя; понимая, что девушка еле сдерживается от гнева. - С какого вокзала? Мы здесь видели... Кое-как он сумел объяснить, почему его интересует маршрут Багрецова.

Надя готова была простить Журавлихина, предложила сейчас же ехать на то место, где ее видели, - но, узнав, что ребята там будут раньше, успокоилась и стала развертывать антенну измерительного аппарата.

- Вы слышали весь разговор? - помолчав, спросила она.

- Нет, только начало... Помню, вы ему ничего не могли посоветовать... На этом передатчик выключился.

- Значит, вы могли понять, насколько меня интересовало, куда он едет.

- Нехорошо получилось.

- Теперь я сожалею. Но кто мог знать, что он отправляется по пути "Альтаира"?

- Я не об этом. - Женя вдруг осмелел. - Мне кажется, вы были несправедливы к Багрецову... простите, я даже знаю его фамилию.

- Оставим это, - сухо сказала Надя, взглянув на маленькие часики. Помогите развернуть антенну. Что смотрите? Попробуем узнать направление.

Вынимая из чемодана блестящие трубки, и торопливо свинчивая их, Журавлихин с дипломатической осторожностью расспрашивал Надю об экспедиции, которая его сейчас интересовала не меньше, чем Багрецова. Надя отвечала односложно. Она почти ничего не знала ни об экспедиции, ни о стремлениях упрямого конструктора. Ей было известно, что в одном из домов напротив сквера живет помощник начальника экспедиции. Он обещал Багрецову дать ответ сегодня утром, но, вероятно, позабыл, что сегодня воскресенье, все учреждения закрыты. Багрецов решил караулить его возле дома. Вот и все.

Настало время передачи. Женя, бледный от волнения, включил телевизор. Он уже представлял себе, что "Альтаир" находится либо на багажном складе, либо что еще хуже, страшно подумать - в темном товарном вагоне. Ничего не увидишь, ничего не услышишь, поиски окажутся бесцельными, невозможными.

Надя хотя и стремилась проявить стойкость и хладнокровие в любом, даже решающем эксперименте, но сейчас на хорошо знакомом ей аппарате вертела совсем не те ручки, - вероятно, потому, что поминутно смотрела на экран телевизора, который интересовал ее гораздо больше.

Как всегда, на молочно-белом стекле сначала появились тонкие серебряные нити, затем побежали грязные полосы. Вот они остановились, и Надя увидела знакомую картину: угол дома, чугунную решетку, кусты и садовую скамейку. Не было никакого сомнения, что машина все еще стояла возле - сквера.

Но где же Гораздый и Усиков? Неужели они не встретили своего знакомого Толь Толича? Женя его никогда не видал, а Надя узнала сразу, едва он появился на экране.

Поигрывая концом кавказского ремешка, Толь Толич шел кому-то навстречу и широко улыбался.

- Какими судьбами, каким ветром вас занесло в наши края, золотко? вкрадчиво говорил он, щурясь от удовольствия. - Нем, так сказать, обязан?

Совсем вплотную к этой шарообразной фигуре приблизился хмурый Багрецов. Губы его вздрагивали.

- Ведь вы же сами мне назначили, - растерянно сказал он. - Я приехал в институт, но...

- Простите великодушно. - Лицо Толь Толича расплылось в еще более широкой улыбке. - Но ведь мы, золотко, не всегда себе принадлежим... Дела, дорогой мой, дела... Заводи, Петрович, поехали!

У Жени после этих слов упало сердце. Машина опять ускользнула прямо из-под носа. Вдруг ребята ее не встретят?

Надя хмурилась, кусала ноготь от досады. Вновь послышался знакомый голос Багрецова:

- Погодите! Вы же обещали взять меня. Все документы я оформил.

- Поздно, милый, поздно! Ваше место, товарищ Багрецов, уже занято. Как говорится в нашем ученом мире, природа не терпит пустоты. К тому же все под богом ходим... Позвонили мне вечерком из министерства: нельзя ли, мол, одну радистку, чью-то там племянницу, зачислить? Человек я маленький, возражать не приходится. Неприятно, конечно, но я тут не виноват. Простите, золотко, но если что нужно - прямо ко мне. Пока, дорогой мой!

Толь Толич повернулся лицом к машине. На экране оно постепенно увеличивалось. Самодовольное, но в то же время предупредительно-вежливое. Взглянешь на такого улыбающегося человека - и на душе становится радостно. Вот он, весь перед вами, доволен своим положением, работой, безоблачным, солнечным днем, цветочками в скверах, но больше всего доволен тем, что сможет доставить вам приятное. Если придется отказать, то сделает он это с грустной улыбкой, признается в своем бессилии, и вам уже становится его немного жалко. Чудесный, милый, чуткий человек! Посмотрите на него - он так вам сочувствует... "Эх, подумаете вы, - зачем я только его беспокоил?.."

- Ну и сахарин! - воскликнула Надя. - Ужасно боюсь таких людей!

Женя не мог с ней согласиться. Ему, впрочем, как и многим другим, нравилась подобная обходительность. Рассуждал он просто: "Зачем вдвойне огорчать людей - и вынужденным отказом и суровым тоном? Человеку нужно посочувствовать, утешить ласковой шуткой, убедить его в неизбежности принятого решения. Так и в данном случае Багрецов, которому отказал Толь Толич, хоть и расстроен неудачей, но, конечно, не обижается на него".

Журавлихин ошибся.

На экране показалось гневное, возмущенное лицо Багрецова.

- Вы правы, Анатолий Анатольевич, сейчас уже разговаривать поздно, не к кому обратиться. Но человек вы не маленький, а мелкий.

- Не надо горячиться, золотко! - увещевал Толь Толич. - Осенью заходите, сердечно буду рад. Что значит молодость! Ай-ай! - покачал он головой и исчез с экрана.

Загудел мотор, задрожала на экране картинка. Поплыли в сторону кусты, скамейка, угол дома, и машина выехала на широкую улицу. Замелькали окна, балконы, тонконогие деревца. Людей было немного, они неторопливо проплывали по экрану, будто скользили на роликах.

Возле одного из подъездов стоял Митяй (Женя его сразу узнал по вышитой рубашке и светлой шевелюре). Он озирался по сторонам, провожая глазами проходящие машины. Когда мимо него проезжала машина с "Альтаиром", он безучастно глядел с экрана. Это особенно удивило Женю. Неужели Митяй не узнал грузовик с ящиками?

Снова экран потемнел, только бледные косые нити бежали куда-то в сторону, как весенний дождь.

- Что за машина стояла возле сквера? - спросил Женя, выключая телевизор. Грузовик?

- Нет, поменьше. Как это называется? Открытый пикап.

Вполне понятно, что Митяй не обратил на него никакого внимания. Он искал свой ящик на грузовиках и не подумал, что багаж может быть перегружен на любую машину. А так и было сделано. Еще ночью по приказанию помощника начальника экспедиции части груза перенесли на пикап.

- Обидно!.. Ужасно обидно! - Надя досадливо прижимала к затылку поднимающиеся от ветра волосы.

- Подождем следующей передачи, - попробовал утешить ее Женя. - Возможно, удастся определить вокзал.

- Вокзал? - переспросила Надя. - Ну да, конечно... Поезда обычно уходят вечером... Успеем... - Она помолчала. - А все-таки, Женя, вы странный человек.

- Не понимаю.

Надя вплотную подошла к Журавлихину.

- Кроме того, что машина отправилась на вокзал, вы ничего не заметили?

- Нет, почему же! Я был удивлен, когда увидел Митяя. Оказывается, он искал совсем другую машину.

- Вы наблюдательны. - Надя лукаво прищурилась, и глаза ее превратились в маленькие щелочки. - Но где же ваша чуткая, отзывчивая душа? Неужели ее никак не затронула история с Багрецовым? Ведь это ужасно!

Женя молчал, толком не понимая, к чему клонится разговор, своим необдуманным ответом боялся попасть впросак.

- Вы не догадываетесь, - продолжала Надя, - что значит для Багрецова упустить эту поездку? О ней он мечтал, готовился - и вдруг... Ужасно!.. Сладенький, ничтожный человек отказывает ему в день отъезда ради какой-то неизвестной племянницы... Уверена, что он сам это все устроил, захотел выслужиться. Никто ему не звонил и не просил подобного одолжения.

Стараясь обойти острые углы, Надя кое-что рассказала о Багрецове. Щекотливость положения усугублялась подслушанным признанием. Совсем некстати "Альтаир" выдал его Жене.

Надя понимала, да и по лицу видела, что Жене по меньшей мере неприятно. Но странное дело - Надя, хотя ей и совестно было даже перед собой, испытывала торжество. Пусть видит Журавлихин, как страдают настоящие люди!

В разговоре с Женей она ничем - ни словом, ни намеком - этого не выражала. Для нее Багрецов просто друг, способный парень, говорят - даже талантливый. Речь шла о мучениях изобретателя, а не влюбленного.

Вадим Багрецов работал техником в научно-исследовательском институте метеорологии. Строил радиоприборы, учился в заочном радиоинституте на четвертом курсе. В свободное время (а у него этого времени почти не было) занимался изобретательством, как он говорил, "для души". Надо сказать, что он не выдумывал пустые игрушки, не изобретал "вечные двигатели", а строил вполне полезные приборы. Так получилось и на этот раз. Багрецов вместе со своим другом, тоже техником, Тимофеем Бабкиным разработал карманную радиостанцию для альпинистов и разных экспедиций. Сделаны были два экземпляра радиостанций, проверили их в лаборатории, испытали в полевых условиях. Получили эти аппараты вполне хорошие отзывы, а когда встал вопросе серийном выпуске, потребовалось испытать радиостанции в действительных условиях, то есть в какой-нибудь экспедиции. Багрецов встретился - причем случайно - с начальником одной экспедиции, которая готовилась к отъезду, показал ему свои карманные аппараты. Начальнику они понравились, и он решил взять с собой молодого изобретателя на должность радиста.

Все шло прекрасно, но дорога изобретателя, как говорят, тернистая. Начальник неожиданно уезжает. Оформлением командировки Багрецова занимается помощник начальника экспедиции. Собственно говоря, ему поручен подбор кадров.

- Вот он и подобрал, - заключила Надя, - Выбросил человека за борт. Нужно ему очень возиться с изобретателями! Да я бы на месте Багрецова... Да я бы...

Она искала слова и не находила. Действительно, положение заштатного радиста Багрецова пиковое. Если экспедиция уедет сегодня, то где ее потом найдешь? Пока суд да дело, бумаги, переписка, отпадет надобность в радисте и его карманных аппаратах. Пройдет лето, и экспедиция вернется обратно.

Надя рассказывала, гневно стискивая кулачки, а Журавлихин сжился, точно виноватый за поступок Толь Толича, вежливого, обходительного. Больше того Женя ему даже симпатизировал. Мало ли какие соображения могут быть у помощника начальника экспедиции! Не подходит Багрецов - и все. А сказано ему об этом в ласковой форме, зачем обижать человека!

Абсолютной уверенности в правоте Толь Толича у Журавлихина не было, но, несмотря на это, он возражал Наде:

- Не сердитесь, Надюша. Девушки очень часто верят первому впечатлению. Вы случайно подсмотрели кусочек жизни и сразу уже делаете выводы. Товарищ отказал Багрецову, привел доводы. Возможно, он и не виноват. Надо снисходительнее относиться к людям. У каждого есть свои недостатки.

- А если они нам мешают?

- Некоторые можно простить.

- Не знаю. Не уверена. - Надя протянула руку, указывая вниз: - Смотрите на эту улицу. Она сейчас широкая-широкая. Я се маленькой еще помню. Тогда улицу освобождали лишь от тех домов, которые мешали проезду, А теперь на месте низеньких, старых и уродливых зданий мы строим большие, высокие и прекрасные. Пусть вся улица будет прекрасной.

Журавлихин удивился: Надя заговорила с ним иначе, вполне серьезно и, как ему показалось, убедительно. Веселая щебетушка, увлекающаяся футболом и нарядами, вдруг обнаружила перед Женей новые свойства характерна, о которых он и не подозревал.

У Журавлихина, как говорили его друзья, "аналитический ум", Женя философ, и ему место на философском факультете университета, а не в радиоинституте. Сейчас он анализировал Надино сравнение: что общего между созданием нового характера и строительством городской магистрали? Он ясно себе представил старую, кривую московскую улицу, с выпирающими на тротуар купеческими особняками, с полуразвалившимися деревянными лачугами, лабазами и глухими заборами.

Взглянув на широкую магистраль, которая пересекала чуть ли не весь город, на прямые улицы, очерченные светлыми новыми зданиями, Женя подумал, что Надя права - и теперь, в наше время, трудно вообразить уродливый купеческий особняк на новой улице.

Незаметно наблюдая за Надей, - положив руки на высокий барьер, она смотрела вниз, - Женя чувствовал легкое сердцебиение, голова чуть-чуть кружилась, будто не Надя, а он смотрит с высоты, смотрит и боится ее.

Надя почувствовала его пристальный взгляд, спрятала довольную улыбку и отошла от барьера. Но странное дело - Женя испытывал все то же чувство беспокойства и головокружения. Видно, не высота здесь была виновата. Надя напоминала ему красноголового щегла: маленькая, голосок звонкий, всегда что-то напевает, живая, веселая.

Сейчас, сидя на чемодане и проверяя настройку измерительного аппарата, она тоже тихонько насвистывала, вытянув детские, пухлые губы.

Перед глазами Жени вновь выплыло хмурое лицо Багрецова. Вспомнилась его запальчивость в разговоре с Толь Толичем. Смутное, пока еще неуверенное чувство сожаления прокралось в Женино сердце: "Обидно за парня. Нужно бы ему отправиться в экспедицию. - И сразу Женя осадил себя: - Очень подозрительным мне кажется ваше сожаление, дорогой Женечка. Не хотелось ли вам, признайтесь, чтобы Надин друг на долгое время скрылся с московского горизонта?"

Это предположение оскорбило Журавлихина. Странно! Ведь он сам его выдумал!

Глубоко вздохнув, силясь забыть о нем, Женя продолжал начатый разговор:

- Вот вы сейчас набросились на невинного человека. Он, конечно, не хрусталь. Совесть чуть мутновата и, возможно, даже с трещинками. Но ведь и многие таковы, если разобраться с пристрастием.

Надя удивленно посмотрела на него.

- А как же иначе? Без пристрастия? Ведь это наш, советский человек. С него много и спрашивается.

- Согласен. Но переделывать характер куда труднее, чем поворачивать реки. Здесь мы имеем дело не с техникой, а с человеческим материалом.

- Который, как вам известно, совершенно изменился за последние десятилетия.

Нельзя было с этим не согласиться, но Женя напомнил, что речь идет не о том, как меняется сознание людей, а о другом, сейчас не менее важном. Люди не похожи друг на друга не только цветом глаз и волос, но и характерами. Каждый из них обладает индивидуальностью. А она бывает разная - хорошая и дурная. Или, например, встретишься с человеком, кажется он тебе замечательным; потом посмотришь на него со стороны, даже без "Альтаира", - и видишь совсем в ином свете. Нет, ничего скверного он не делает, просто замечаешь досадные черточки его характера.

- Можно, я напомню две сцены на экране? - спросил Женя. - Не обидитесь?

Надя щелкнула выключателем и слегка поджала губы.

- Пожалуйста.

Стараясь не затронуть ее самолюбие. Женя с опаской подбирал слова:

- Я думаю, что уже не следует мириться с некоторыми малоприятными для окружающих особенностями молодого характера. Скажем, моего, вашего, Багрецова. Ведь мы люди будущего.

- Тактичность и деликатность - тоже полезные черты в характере будущего человека, - заметила Надя с иронией.

- Не менее, чем искренность и простота, - в тон ей ответил Женя. - А только так я и хочу говорить с вами. Скажите: можно ли оправдать вспыльчивость вашего друга, когда он назвал помощника начальника экспедиции мелким человеком?

- Это резкая, но прямая оценка поведения. Здесь деликатничать нечего.

- Вы считаете подобную прямоту допустимой?

- Несомненно.

Женя задумался. Пожалуй, Надя права. Действительно, если человек убежден в чьих-то неправильных поступках, то об этом нужно сказать честно и безбоязненно. Следует только подобрать приличную форму.

- Извините меня, - Журавлихин подошел ближе и наклонился к Наде, - но я вновь хочу напомнить о встрече с Багрецовым, которую видел на экране. Мне кажется, что равнодушие к судьбе человека - страшнейший порок. С этим нельзя мириться, за это надо наказывать!

Надя привстала и, прямо глядя Жене в лицо, резко отчеканила:

- Я бы очень хотела вас наказать, причем сейчас, немедленно. То, что вы назвали равнодушием, будет существовать всегда. Поняли? Всегда!

"Ну как объяснить ему, что я не могла иначе?" - думала Надя, злилась на Женю и особенно на себя: зачем она так неблагоразумно поддерживала столь неприятный, щекотливый разговор?

Она очень хорошо относилась к Багрецову, считала его своим другом, часто проводила с ним время и никогда не предполагала, что дружба эта может перерасти в сильное, глубокое чувство. Так случилось, но не с ней, а с Багрецовым. Вначале Надя ничего не замечала. Жили по соседству, часто встречались на улице, в библиотеке, ходили в цирк, который любили оба, спорили о книгах. Ревниво относились к делам, каждый считал свою работу самой значительной, самой лучшей.

Споры как-то сразу прекратились. Вадим стал молчалив и задумчив. Надя сердцем поняла, что дружбе пришел конец. Напрасно Журавлихин упрекает ее в равнодушии. Если бы он только знал, как мучилась Надя все эти дни, наблюдая за Багрецовым! Но что она могла сделать? Трудно, ужасно трудно признаться ему, сказать, что не любит и что не он ее настоящий избранник. К тому же не хочется: так приятно чувствовать себя любимой!

Наде было стыдно перед собой. Страшная, непонятная жизнь! Кто может ответить, почему человек, который стоит сейчас рядом, интересует Надю гораздо больше, чем Багрецов! Да, ей, конечно, жаль Вадима. Не удержалась, при встрече ласково погладила его по голове, как плачущего ребенка. Журавлихин это видел, но ничего не понял. Жалость - скверное чувство, им нельзя подменить любовь.

Послышались твердые, неторопливые шаги. Митяй, расстегнув ворот рубашки, вытирал платком потную мускулистую шею и недовольно смотрел на Журавлихина, вероятно подозревая, что внимание руководителя поисковой группы раздваивается. Нельзя одновременно заниматься поисками "Альтаира" и мило беседовать с веселой лаборанткой.

Наглухо, на все пуговицы, Митяй застегнул воротник и еще издали поздоровался с Надей.

- Чем обрадуете? - хмуро спросил он.

Женя сразу понял, что разведка Митяя оказалась безуспешной. Машину он не заметил. С чем-то приедет Усиков?

Возможно мягче, чтоб не так уж огорчать товарища, Журавлихин рассказал о последней передаче "Альтаира", что видел на экране самого Митяя с открытым ртом.

"Посмотрел чудак на чудака, да и плюнул: эка, мол, невидаль", - подумал Митяй с горечью, что-то буркнул и пошел к телевизору.

Опять пришло время передачи. Наде хотелось поточнее определить направление. Это оказалось крайне необходимым: на экране была видна какая-то довольно невыразительная спина человека в спецовке, а по данному признаку даже при весьма развитом воображении вряд ли удалось бы представить себе местонахождение "Альтаира".

Из репродуктора в чемоданчике с телевизором доносились гудки машин, обрывки разговоров, непонятный звон металла, будто сбрасывали на землю рельсы. Но все это ничего не подсказывало. Спина застыла на экране, над плечом вился серенький дымок. Человек сосредоточенно курил, равнодушный ко всему окружающему.

Надя довольно точно указала направление. Невидимый луч "Альтаира" тянулся с северо-западной стороны города, примерно от Ленинградского шоссе. Путем несложный математических выкладок Надя определила, что "Альтаир" может находиться в нескольких километрах от города.

Это совсем не входило в расчеты Жени и Митяя. Они уже примирились с мыслью, что аппарат будет доставлен на какой-нибудь вокзал, где его и следует искать. Но почему груз "южной экспедиции" попал на северо-запад?

Запыхавшись, прибежал Усиков. Его поиски также оказались бесплодными.

Решили ждать следующей передачи. Томительно проходили минуты. Солнце стояло уже высоко. Парило. Город окутался туманной дымкой. Сквозь нее все предметы казались расплывчатыми, дрожали в потоках нагретого воздуха.

Леве мучительно хотелось пить, он поминутно облизывал пересохшие губы, но ему было неудобно покинуть друзей.

Внешне подтянутый, сдерживая охватившее его беспокойство, Митяй по-хозяйски осмотрел телевизор, пощупал горячую от солнца крышку и приоткрыл ее.

Щелкнул выключатель, заметался на экране будто прорвавшийся внутрь солнечный зайчик и разбросал по стеклу дрожащие тонкие лучи. Лучи стремились убежать за пределы экрана, но вдруг остановились.

- Смотри, вода! - воскликнул Усиков.

Действительно, на экране различалась яркая полоска воды, угол каменного здания и чьи-то ноги в тяжелых, грубых ботинках.

Не успел Лева осмыслить это странное сочетание, как ноги исчезли, угол дома накренился, закачался, будто от землетрясения, затем на экране промелькнуло пышное, похожее на булку облачко и на нем четырехгранный шпиль Химкинского речного вокзала.

В этом не было никакого сомнения. Лева мог нарисовать его с закрытыми глазами.

Глава 7

У ТИХОЙ ПРИСТАНИ

Споры Митяя Гораздого и Левы Усикова о том, где провести испытание "Альтаира", неожиданно закончились в пользу Митяя. Это он хотел ехать на Волгу.

И вот она перед ним. Течет спокойная вода мимо дебаркадера с вывеской "Кулибино". Митяй завидует: у волжской воды лишь два пути - либо в Каспий, либо в Черное море по Волго-Донскому каналу.

А куда отправятся Митяй, Левка и Женя? Ничего не известно. Сидят они сейчас на берегу недалеко от города Горького, возле тихой пристани Кулибино, и ждут.

Не радовала Митяя встреча с Волгой. Не отдыхать они сюда приехали и не испытывать аппарат в Ахтубинской пойме. Судьба занесла их в Кулибино. Странная штука судьба! Чего она иной раз не выдумает! Правда; Митяй трезво оценивал создавшееся положение, признавая, что лишь по его и Левкиной милости они оказались на пристани, но когда хандришь, почему не свалить все свои неудачи на безропотную судьбу? Она "видимости не имеет", всегда молчит и не станет огрызаться, как упрямый Левка.

"Упрямилась нитка, да за иглой и протащилась", - думал Митяй, но сейчас эта победа не вызывала в нем торжества.

Холодом повеяло от воды. Митяй поежился, оглянулся на костер, у которого сидели его товарищи. Женя рассеянно ковырял прутиком в догорающих углях, а Левка-Тушканчик что-то мурлыкал себе под нос.

Не хотелось Митяю сейчас разговаривать с ними. Опять начнутся бесконечные Левкины споры. Лучше повременить - рыбаки приплывут. С ними куда веселее. Они не будут кричать и доказывать, что не здесь надо ждать "Альтаир".

Митяй посмотрел на выплывающий из облаков круторогий месяц, зачем-то поискал его отражение в воде и пошел вдоль берега. Ох, как неприятно ждать!

Пахло тиной, дымом костра, с полей доносился запах свежескошенного сена. Где-то в поселке гудел репродуктор, вторя девичьей песне:

Стынут руки, стынут ноги,

А его все нет и нет...

Девушки возвращались домой с пристани. Отмахиваясь от комаров ветками, каждый вечер они встречали и провожали пароходы, подолгу выстаивая на берегу.

Студенты приехали сюда еще днем. Митяй вспоминал рее, что случилось за последние двое суток. Левка первым узнал шпиль Химкинского речного вокзала, измерения и расчеты лаборантки подтвердили правильность его догадки. Надо было скорее мчаться в порт.

Никогда не простит Митяй позорного легкомыслия этой пустой девчонки Колокольчиковой (как бы ни защищал се Журавлихин). Вместо того чтобы держать машину наготове, она отпустила шофера, хотя в этом не было никакой необходимости. Решили поискать такси, а денег не хватало. Занимать у лаборантки неудобно, хорошо, что машин поблизости не оказалось. На троллейбусе добрались до центра. Колокольчикова сама взяла такси, но - Митяй не мог об этом спокойно вспоминать - вся улица Горького, от ее начала до Белорусского вокзала, была запружена машинами, они стояли в несколько рядов друг за другом и нетерпеливо гудели, не в силах сдвинуться с места. Знакомая картина! Через полчаса начиналась интересная футбольная встреча.

Митяй был отомщен. Колокольчикова опаздывала на футбол. Вначале она хотела ехать в порт, но Женя отговорил ее, зная, как тяжело этой болельщице пропустить такое интересное зрелище. Решили Надю подвезти к стадиону. Ведь это по пути в Химки. Вполне понятно, если бы не "Альтаир", то и Левка сидел бы рядом с ней. В тот вечер ему было не до этого. Пусть с опозданием, но Колокольчикова все же попала на стадион, а Митяй и его друзья приехали в порт слишком поздно.

В багажном складе им показали груз, подготовленный к отправке. Ничего похожего на ящик "Альтаира" не оказалось. Стали искать на других складах - там его тоже не было.

Подошло время передачи. Ребята уселись на лавочке в Химкинском парке возле речного вокзала и развернули антенну. На экране прыгали темные линии, "Альтаир" работал, находясь на предельном расстоянии. Сигналы были слишком слабы, никакого изображения не примешь.

Левка побежал к дежурному, хотел узнать, что за пароходы, теплоходы, баржи ушли из порта за последние часы. Он был близок к отчаянию, когда выяснил, что грузооборот порта не так уж мал. За какие-нибудь два часа отправились по каналу имени Москвы и дальше более трех десятков судов. Сюда не входили ведомственные катера, экскурсионные пароходы, яхты, хотя, по мнению Жени, и на них мог бы оказаться ящик с аппаратом.

"Поисковая группа" не располагала достаточными данными, чтобы определить, куда отправился груз экспедиции. Решили: если экспедиция "южная", то груз должен доехать хотя бы до Горького. Там его можно перехватить, следя за ежечасными передачами. Это был единственный способ, причем научный, что особенно привлекало ребят. Нельзя осмотреть все трюмы теплоходов, облазить все баржи и катера. По выражению Журавлихина, это не поиски, не исследования, а "голый эмпиризм". Он был уверен, что по интенсивности сигнала нетрудно будет определить, сколь далеко от телевизора находится "Альтаир". Кроме того, с помощью лаборантки Колокольчиковой студенты приспособили к телевизору остро направленную антенну; она позволит определить, с какой стороны летит к ним невидимый луч "Альтаира".

Не думайте, что выбор пристани Кулибино оказался случайным. Точное изучение графика движения судов, сопоставление его с железнодорожным расписанием и картой привели к тому, что ребята отправились поездом в Горький. Надо быть уверенным в успехе. Никакой, даже самый быстроходный теплоход не мог оказаться в Горьком раньше поезда.

Студенты выехали в Горький на другой день после того, как узнали, что "Альтаир" уже отправился в путешествие по Волге. Так начинался их летний отпуск.

Всю зиму Лева и Митяй копили деньги. Стипендия не так уж велика, а других "денежных поступлений", как говорила Левина мама, не предвиделось. Расходы по дому, холодильник, новое пальто отцу, отрез на костюм Левке - все это повлияло на бюджет семьи Усиковых. Митяю и того хуже: кроме стипендии, рассчитывать не на что. Примерно такие же материальные возможности были и у Жени.

Но в конце концов, когда в "поисковой группе" подсчитали все свои отпускные средства, накопленные за несколько месяцев, вышло, что при строжайшей экономии можно путешествовать двадцать пять - тридцать дней. Расчетами занимался Митяй, а Женя оказался распорядителем кредитов.

Как студенты ждали отпуска! Готовились к нему, но он не принес им счастья. "Альтаир", гордость всего коллектива, пока еще не найден, и ни Гораздый, ни Усиков не могли чувствовать себя честными комсомольцами до тех пор, пока не вернут аппарат в институт.

"Жене, конечно, проще, - размышлял Митяй, - за ним вины нет. Поручили, вот он и старается".

Он поймал себя на мысли, что несправедлив к Журавлихину. Женя сам вызвался искать "Альтаир". Настоящий комсомолец, настоящий друг, - разве его можно в чем упрекнуть?

...Митяй все еще ходил по берегу, слушал одинокие всплески сонной рыбы, вкрадчивое воркованье лягушек и не хотел возвращаться к костру.

Как всегда беспокойный, Левка снова включил телевизор: хоть бы что-нибудь увидеть на экране! Но затея его была напрасной. Точные расчеты Журавлихина убедительно доказывали, что сейчас еще слишком рано принимать сигналы "Альтаира". Даже самые быстрые теплоходы, отправившиеся позавчера из Москвы, находятся еще далеко отсюда. На таком расстоянии передачу "Альтаира" не примешь. Дальность его действия хорошо известна Левке, хотя он и утверждал, что ультракороткие волны сулят много неожиданностей, а поэтому надо дежурить у телевизора целую ночь.

Ночь обещала быть холодной. Одна рубашка, без пиджака, и парусиновые брюки вряд ли могли служить Левке надежной защитой от холода. Собираясь в путешествие, он так торопился, что позабыл даже куртку, и ежился сейчас у потухающего костра. Да и Журавлихину с его хлипким здоровьем не очень-то жарко.

Впереди темнели заросли ивняка. Митяй направился к ним. Под ногами при каждом - его тяжелом шаге жалобно всхлипывали мшистые кочки. Обламывая сухие ветки для костра, он думал о своем чудаковатом друге, о его детской наивности и полном отсутствии какого бы то ни было практического познания жизни. Это сказывалось и в мелочах, как сейчас, - отправился в путешествие совсем налегке, - и во многом другом. Восторженное, а подчас и суматошное восприятие окружающего мешало Левке принимать правильные решения. Например, чего стоит его предложение ехать вдоль берега Волги на попутном транспорте - поездом так поездом, машиной так машиной - и в это время попытаться принять "Альтаир"!

Ясно, что с этой идеей не могли согласиться ни Женя, ни Митяй. Не везде вдоль реки идут шоссейные дороги, тем более железнодорожные линии, - в том легко убедиться, заглянув на карту. Лучше уж ждать приема в одном месте, а не носиться по всему берегу.

А ведь как Левка спорил! Как доказывал! Кричал, задыхался - глаза на лоб, - грозился бросить всю эту затею и оставить друзей одних. Пусть сами выкручиваются. Конечно, это были одни слова: не такой человек Левка, чтобы отказаться от выполнения своего долга перед товарищами. Пришлось ему все-таки покориться.

Митяй наломал охапку сухих веток и возвратился к костру.

- Никакого намека на передачу, - вздохнув, сказал Усиков, потирая руки от холода.

- Что и требовалось доказать. - Митяй бросил несколько веток в костер. Перешел на второй курс и уже начал пересматривать теорию. Не дорос еще, Тушканчик.

Лева скривил рот в пренебрежительной улыбке и демонстративно повернулся к Жене.

- Я насчет блуждающего глаза. Понимаешь, Женечка, когда я по-настоящему... в общем, глубоко подумал об "Альтаире", мне стало не по себе.

Журавлихин слабо улыбнулся.

- А как же ты думал? Если виноват, то должен отвечать не только перед ребятами, но и перед своей совестью.

- Вот именно, перед ней, - быстро согласился Лева. - Но я говорю в более широком смысле. Ведь "Альтаир" все видит, все слышит... Конечно, за такое растяпство, когда аппарат посеяли, снисхождения нет, - он искоса взглянул на Митяя. - За это самое надо здорово вздрючить, прямо ноги вырывать. И если мы не найдем его, пусть до самой смерти нас совесть мучает. Так и надо растяпам!

- Заладила сорока... "Совесть", "совесть"! - заворчал Митяй, ломая сухие ветки. - Без тебя тошно.

Он говорил с нарочитой грубостью. Больше всего на свете он ненавидел сладко-сентиментальное отношение между друзьями, когда взрослые ребята называют друг друга уменьшительными именами, при встрече целуются, как девчонки, и напоказ перед всеми подчеркивают свою "нежную дружбу". Вот и сейчас он не хотел, чтобы Левка почувствовал его заботу. Ветки для костра мог сам принести, не барышня на высоких каблуках: "Ах, ах, испачкаюсь!"

Митяй смотрел на него с досадой - Левка действительно вымазал углем свои парусиновые брюки. Как за малым ребенком надо водить.

- Вы подежурьте, ребята, а я на почту слетаю, - рассеянно глядя на разгорающееся пламя, сказал Женя. - Может, телеграмма пришла.

- Не мое это дело старшим указывать, но думаю, что ты скоро соскучился, съязвил Митяй, садясь напротив Журавлихина. - Впрочем, извиняюсь, ошибся, мы все ждем технической консультации от лаборантки Колокольчиковой.

- Вовсе не остроумно, - вступился Усиков. - Тебе известно, что Надя обещала найти того парня... Помнишь, собирался ехать в экспедицию. И нечего подкалывать. Я бы мог спросить о нумерованных письмах, но лучше помолчу.

Выстрел попал прямо в цель. Митяй даже крякнул от досады, хотел что-то сказать, не нашелся и сгоряча бросил в костер полную охапку сухих веток. Они затрещали, пламя взметнулось вверх, скрывая от Митяя ехидную физиономию Левки, - он с удовольствием наблюдал за впечатлением от сказанного.

Странный характер у Митяя. Даже от самого близкого друга, Левки, он прятал все, что касалось его отношения к одной весьма заслуживающей внимания девушке из отдела технического контроля Харьковского велозавода. Совсем случайно Левка узнал, что Митяй очень часто пишет ей, причем каждое письмо нумерует. Возможно, беспокоится, что некоторые письма могут не дойти и она обидится позабыл, мол, ее там, в столице, - но следующее письмо, с номером, сразу рассеет ненужные тревоги. Значит, где-то еще бродит ласковое письмецо под номером, скажем, 348, Митяй пишет аккуратно.

- Ты бы заказал себе специальные бланки со штампом: "При ответе ссылаться на наш номер", - подтрунивал Левка, посматривая на мрачного, раздосадованного Митяя сквозь высокое полупрозрачное пламя костра.

Освещенный оранжево-красным огнем Митяй напомнил ему одного из героев детских книг. Похож на вождя краснокожих, только бы перьями убрать его жесткие, как проволока, волосы, немножко изменить форму широкого, добродушного носа, вычернить брови, разрисовать щеки татуировкой - на это Лева мастак... Нет, даже здесь, при свете костра, останется Митяй самим собой, далеким от романтических героев Купера. Ничего общего. Завтракает простоквашей и отмечает письма к любимой в журнале исходящих.

- Смотрю я на тебя, Митяй, и удивляюсь. - Усиков привстал на колени, чтобы лучше видеть его над пламенем. - Кровь у тебя в жилах или снятое молоко? Конечно, если рассказать нашим девчатам о твоей редкой привязанности, о письмах через день, о встречах раз в году, то они, растроганные, вытащат платочки и будут сморкаться от умиления... Нет, уж извините! - Левка развел руками. - Я так не могу... Любовь - это самое... как пламя... Вот, смотри на него! Оно согревает нас, оно светит, и не только нам, но и окружающим... Правда, Женечка?

Снисходительно поглядывая на него - что может понимать первокурсник! Журавлихин ворошил палкой горячую золу, где блестели золотые искорки, такие же веселые, как в Надиных глазах. "Сегодня же отправлю ей письмо, как пойду за телеграммой", - подумал он и мечтательно заговорил:

- Каждому свое, дорогой Левка. Я, например, всегда представлял себе любовь огромной, почти беспредельной. Она раздвигает границы мира... Нельзя забыть Аэлиты. С далекой планеты она зовет человека Земли. Помнишь, как роман заканчивается? "Голос Аэлиты, любви, вечности, голос тоски, летит по всей вселенной, зовя, призывая, клича - где ты, где ты, любовь?"

Он замолчал, словно прислушиваясь к тишине, будто звенели в ней еще отголоски, прилетевшие из глубины вселенной. Казалось ему, что сам он ждет именно такой любви. Иногда чувствовал, будто пришла она, властная и настойчивая. Захватывало дух от смутного волнения, хотелось делать глупости, не спать до утра, не расставаться с любимой ни на минуту, завидовать солнцу, что ее греет, звездам, на которые она смотрит, земле, по которой она ступает.

Это беспокойное состояние длилось довольно долго. Но судьба не улыбалась Журавлихину. Девушек отпугивали его задумчивая молчаливость, робость. Он был неловок, весь как бы в себе, а подчас и скучноват.

Оскорбленный Журавлихин, в постоянной привычке к анализу разных явлений, копался в своем сердце и смотрел, что там еще осталось от выдуманной любви, и с горькой иронией проверял себя на примерах самопожертвования. Очень часто оказывалось, что из-за этой любви он не мог бы броситься в воду, так как не считал себя опытным пловцом. А спасение девушки, скажем, из огня более целесообразно поручить специалистам, то есть пожарникам. Проходили недели, и в конце концов Женя убеждался, что все это было ненастоящим. В такие минуты он мог бы даже позавидовать Митяю со своими нумерованными письмами и встречами раз в году. Вероятно, это и называется любовью.

Пламя костра погасло. Подернутые золой, тлели продолговатые угли, похожие на раскаленные гвозди в кузнечном горне. Остывали они медленно, и долго еще бегали вокруг синие тревожные огоньки.

- Так вот и у Митяя получается, это самое... - нарушил молчание Лева, кивнув на костер. - Еле заметное горение. А он говорит - любовь.

Митяй не возражал. Не хотел вести пустую беседу - слишком уж запросто спорить о самом сокровенном. Неглупый парень Левка, а не понимает, что есть у человека в душе - или как ее там назвать? - маленький уголок, куда нельзя пройти в сапогах и калошах. Не всегда между друзьями обсуждаются эти вопросы, и напрасно Женя призывает на помощь писателей, доказывая, что любовь должна быть космической и тысячеградусной.

Видно, Митяй был прав. Все придет в свое время. Пусть тлеет глубоко от любопытных глаз спрятанный в золе неугасимый уголек. Настанет день, и вспыхнет пламя. Нужно ли торопиться?

Женю одолевали иные вопросы. Личные, касающиеся только его самого. Трудно жить молодому: столько неясностей, мучительных загадок, неразрешимых задач! И все они не похожи на формулы. Их не выведешь, как в математике, не найдешь в учебнике, не спросишь у профессора. Кто подскажет, можно ли сейчас писать Наде Колокольчиковой? Совместимо ли это с высокоэтическими нормами поведения, которые Журавлихин считал для себя обязательными?

Если бы оставался Багрецов в Москве, то почему бы не писать Наде ежедневно, тем самым побивая рекорд, поставленный Митяем? Но, как выяснилось в день отъезда "поисковой группы", обиженный парень бесследно исчез, причем никто из его друзей даже не знал, в каком направлении. Надя обещала навести самые подробные справки о Багрецове, так как ему должен быть известен маршрут экспедиции Толь Толича. Если что-нибудь выяснится, пошлет телеграмму.

Женя собирался на почту. Ему было не ясно, стоит ли отправлять Наде заготовленное еще в поезде ласковое письмецо. Багрецова нет в Москве. И все же, положение неравное. Понятно, что он, вдвойне обиженный - из-за гордости и оскорбленного самолюбия, Наде писать не будет. А если так, то удобно ли воспользоваться этим обстоятельством и настойчиво бомбардировать ее письмами?

Дело тонкое, щекотливое, требует такта. Здесь не помешали бы искренние советы друга. Но что могут подсказать первокурсники?

Молча Лева смотрел на задумавшегося Женечку, как он привык его называть, потом взглянул на дремавшего Митяя и, комично шмыгнув носом, сказал:

- Ты, Митяй, не обижайся на меня... Насчет исходящих номеров я не со зла говорил. Почем знать, может, это самое... мне завидно... - он стыдливо опустил глаза. - Хочется мне послать письмо одной... ну, скажем, студентке, да вот не знаю, как тут быть... - Он вопросительно посмотрел на Женю, затем на Митяя.

- Пустой ты парень, - неожиданно заключил Митяй. - Разве об этом спрашивают? Если можешь не посылать, значит; и не посылай.

- Конечно, могу, но... это самое...

- Дальше и разговаривать не о чем. Значит, пока несерьезно. Ты вот тут насчет пламени распространялся. Бывают, конечно, пожары... А у тебя сердце как коробок спичек. Много их, но каждая спичка горит недолго, да и пламя маленькое, тусклое.

Лева молчал. Правильно сказал Митяй. Вероятно, с ним согласился и Женечка.

Отойдя в темноту, чтоб не видели друзья, Женя вытащил письмо, разорвал его на мелкие части и бросил в воду.

Закружились белые бумажки, как лепестки кувшинок. Упав в реку, они поплыли по бледной лунной дороге, исчезая вдали.

* * * * * * * * * *

Все тот же берег Волги. Месяц отражался в черной воде, как раскаленная добела подкова.

Усиков бегал по берегу, чтобы согреться. Женечка ушел на почту, за телеграммой от Колокольчиковой; кроме того, ему необходимо было поговорить с Москвой. В комитете комсомола с нетерпением ждали результатов поисков "Альтаира". Ясно, что ничего утешительного Женя сообщить не мог. Вот уже несколько часов прошло с тех пор, как ребята стали дежурить на берегу, но на сером экране не было ни малейшего проблеска, никакого намека на передачу.

За эти часы проходило много судов. Лева насчитал их не менее сорока. Почти все они шли груженые, вниз по течению. Станки, краны, электромоторы, кабели, насосы, автомобили посылала столица на строительства, сельскохозяйственные машины на поля.

Сияя огнями кают, плыли по реке красавцы теплоходы, ползли низко осевшие самоходные баржи, проплывали буксирные пароходы с цепочкой барж, груженных лесом. Этот лес, как говорили рыбаки, буксиры тащили с Рыбинского моря.

Ревели гудки катеров, бесшумно скользили плоты, проносились моторные лодки. Где-то - на теплоходе, катере, барже - стоял ящик с "Альтаиром". Может быть, он сейчас проплывает мимо, а Лева стоит на берегу и равнодушно провожает глазами уходящие вдаль сигнальные огни.

Неподалеку послышался плеск весел. Заложив руки в карманы, Лева втянул голову в плечи - так было теплее - я, подпрыгивая, побежал к тому месту, где обычно приставали рыбачьи лодки.

Возле самой воды на кольях сушились сети. Усиков чуть не запутался в их сложном лабиринте и выбрался оттуда уже после того, как лодки приткнулись к берегу.

Рыбаки словно не замечали шустрого и юркого городского парнишку. Он настойчиво старался заговорить с ними, помогал вытаскивать мокрые сети, тащил весла и всячески хотел быть полезным старикам. Для него это были новые люди, о которых он читал лишь в газетах и книгах. Лева не видел жизни, а потому каждая встреча с незнакомыми людьми его особенно волновала.

Интересные старики, поговорить бы с ними. Наверное, пережили не меньше трех войн - и в Левиных глазах заслуживали несомненного уважения. Рыбаков было четверо - небольшая бригада из стариков, неугомонных, любящих свое дело.

Но что случилось с радушными стариками? Почему они не разговаривают с Левой? Еще несколько часов назад приютили у костра московских гостей и с жадным вниманием слушали их рассказы о последних достижениях науки, о новых московских улицах и линиях метро, о завтрашней Волге и всяких других чудесных делах. Чем старики недовольны - совершенно непонятно.

Все так же молчаливо они развесили сети, вытащили на берег лодки, свой небогатый улов и, кряхтя, подошли к костру погреться.

Митяй, каким-то образом почувствовав нависшую тучу, отполз в тень норовил, чтоб его не заметили. Левка не мог с этим смириться. Конечно, самое простое - спрятаться в тени, но если ты можешь чем-то помочь людям, в данном случае успокоить их, разогнать дурное настроение, то это нужно сделать немедленно.

Но прежде всего необходимо выяснить, на что сердятся старики. Почему самый веселый из них, бородатый Прохор Кузьмич, еще недавно потешавший ребят шуточками да присказками, сейчас сидит угрюмо, сосет потухшую трубку и зло посматривает на Леву из-под желтых клочковатых бровей? Почему его брат Сидор Кузьмич хмуро поглаживает морщинистый подбородок и смотрит в огонь прозрачными голубыми глазами? Что он видит там? О чем думает?

Двое других рыбаков, не поднимая глаз, сосредоточенно чистят картошку.

- Разрешите, я помогу? - робко говорит Лева, доставая перочинный ножик.

Старики взглядывают друг на друга и ничего не отвечают. Усиков вздыхает, с замиранием сердца вытаскивает мокрую, скользкую картофелину.

Митяй опасливо наблюдает за ним, уверенный, что из Левкиной затеи ничего не получится. Бедному Левке просто-напросто никогда не приходилось заниматься столь несложной и не очень интересной работой. Он сам рассказывал, что даже в пионерском лагере его всегда освобождали от дежурства по кухне, так как он должен был либо оформлять стенгазету, либо подготавливать самодеятельный концерт. "А зря", - думает Митяй, глядя на Левкины попытки справиться с непокорной картошкой: она все время выскальзывает у него из рук. "Ну и срамота!.. Не так берешься, чудак, не с этого бока. Тоньше срезай", - мысленно подсказывает Митяй, затем не выдерживает, осторожно, чтобы не заметили старики, подползает, как медведь, к Левке и берет у него начисто искромсанную картофелину, похожую на кристаллографическую фигуру, вроде призмы.

Вытирая руки носовым платком, Усиков размышляет о слишком затянувшемся молчании. Пора выяснить причину.

- Я думаю, Сидор Кузьмич... это самое... - наконец говорит Лева, - скоро ваше родное дело совсем перестанет зависеть от удачи. Через несколько лет уже не окажут: пошли, мол, ловить рыбу. Зачем ее ловить, если она сама идет, куда ей положено? Идет по направлению электрического тока. Опыты показали...

- Знаем мы ваши опыты, елки-моталки! - перебивает его старик, досадливо сплевывая. - Приехали сюда с электричеством, - он неприязненно кивает головой в сторону телевизора, - всю рыбу распугали. Химию развели - тоже отрава, куда от нее денешься! Возьмешь иную рыбину, а она синяя-пресиняя, аж глядеть противно, с души воротит.

- Постойте, дедушка! - искренне удивляется Левка. - Мы-то здесь при чем?

- А при том! Нечего над рыбой измываться. Ежели наука против государственного плана пошла, то и на нее управу можно найти.

- Чего ты на них взъелся? - обрывает рассерженного старика другой рыбак. Кому надо, тот и разберется.

- Нет, уважаемый, - Митяй бросает картошку в ведро и выпрямляется во весь рост, - разберемся вместе. Туману напускать нечего. Никогда еще советская наука против народа не шла. Да это вы и сами понимаете.

Далее Митяй очень убедительно рассказал о телевизоре: для чего он предназначен и почему, так же как и радиоприемник, он ни на какую рыбу не может действовать. Пользуясь случаем, тактично намекнул о преимуществах современного рыболовецкого хозяйства, о том, как наука заботится о разведении ценных пород рыб, как она охраняет их.

- По-хозяйски страна заботится о нашем рыбном богатстве, - закончил Гораздый. - И в этом ей помогает наука.

Похоже было на то, что старики обо всем этом слыхали, но все же им доставило удовольствие еще раз убедиться в значительности своей рыбацкой миссии на земле.

- Мы, конечно, не против науки, - рассудительно заметил Прохор Кузьмич, вынимая изо рта трубку. - Но вот химия... от нее весь вред идет.

Усиков хотел было последовать примеру Гораздого и прочитать небольшую лекцию в защиту химии, однако Митяй предупредил его, чувствуя, что здесь дело касается каких-то практических явлений, связывающих столь разные науки - химию и ихтиологию.

- Так почему же вы жалуетесь на химию? - спросил он. - Чем она вредная?

Рыбаки оживились. Видно, вопрос попал в самую точку. Перебивая друг друга, позабыв почтенный возраст и степенность, они поведали комсомольцам о своей искренней, причем вполне обоснованной неприязни к химии.

Неподалеку от этих мест, где расположился рыболовецкий колхоз, протекает небольшая речушка, когда-то очень богатая рыбой. Примерно два месяца назад на ее берегу появилась маленькая химическая фабричка. Что она вырабатывала старикам было неизвестно, но отходы ее продукции прежде всего заметили достойные представители рыбьего царства. Некоторые щуки, окуни, лещи и подлещики, а может быть, и другие какие рыбы глотали краску, превращаясь в диковинные создания, которых нельзя было найти даже в самом полном атласе промысловых рыб СССР.

Иногда в сети попадалась лиловая щука, будто выкупанная в чернилах, карминовый ершишка и ярко-зеленая плотва. Возможно, что за последние недели опытный цех фабрики "Химкраска" осваивал новую технологию какого-нибудь красителя.

Лева подумал, что подобное разнообразие не отвечало насущным интересам холоднокровных обитателей маленькой речки. Они не привыкли менять свой природный цвет, как некоторые представительницы человеческой породы, превращаясь то в блондинку, то в рыжеволосую.

Пришлось рыбам покинуть гостеприимные заросли родных камышей, уютные уголки под корягами, мягкое, илистое дно. Но даже в широкой, многоводной Волге возле устья родной речушки бедные раскрашенные судаки и щуки чувствовали ненавистный им запах "вредной химии".

- Но почему же ваш председатель артели не поехал на фабрику?! - воскликнул Усиков. Он был искренне возмущен. - Почему... это самое... не потребовал установить специальные фильтры?

- А его туда и не пустили. Только сказали, что краска ихняя безо всякого вреда для рыбы. Доказано наукой.

- Какая тут к лешему наука! - в сердцах крикнул Прохор Кузьмич. - Вся рыба уйдет!

- Значит, надо в газету писать, - горячился Усиков, суетливо ерзая на месте. - Комиссию должны прислать, проверить, выяснить...

- Эх, милок, - старик соболезнующе похлопал его по плечу, - пока выяснять будут, рыбы совсем не останется. Тут каждый день дорог.

- Да и председателя нашего, холера ему в бок, не раскачаешь, - пожаловался другой рыбак. - Случайность, говорит.

Лева уже не слушал их. Он почувствовал, что здесь необходима его помощь. Снова, как и всегда в таких случаях вопиющей несправедливости, в нем возникло горячее желание сейчас же, сию минуту, действовать. В самом деле, что могут поделать несколько стариков во главе с ленивым председателем, когда им доказывают, опираясь на науку, что химическое производство не имеет никакого касательства к плохому улову. Пройдут недели, а может быть, и месяцы, прежде чем авторитетные люди заставят специалистов с фабрики признать свою ошибку.

Усиков уже начал подсчитывать, какой убыток понесет рыболовецкий колхоз, а с ним и государство, если вовремя не предупредить ретивых экспериментаторов. Ему казалось, что только он, комсомолец, человек с беспокойным, горячим сердцем, студент, имеющий опыт исследовательской работы, может помочь рыбакам, он не имеет права пройти мимо.

- Ночью фабрика тоже работает? - быстро спросил Лева, обращаясь к Прохору Кузьмичу.

- А как же! Еще не всю Волгу закрасили. Вон ихний огонь горит.

Старик тяжело приподнялся и указал на противоположный берег. Там еле заметно тлел красноватый огонек.

Усиков решительно застегнул воротник.

- Лодку можно взять?

- Это к чему же?

- Хочу, чтоб судаки были... это самое... нормальными, а не голубыми, пошутил Лева, протягивая руку к ведру. - Митяй, помоги найти такого.

- Ты что еще придумал? - сурово спросил Митяй, отодвигая ведро. - А дело позабыл? - он выразительно посмотрел на чемодан телевизора.

- Об этом после поговорим. Женечка не будет возражать, - спокойно заметил Усиков.

В глубине его души таились искренний гнев и обида на Митяя. Как ему не совестно напоминать о их личном деле, когда речь идет о других, куда более серьезных вещах!

Молчат старики, но, вероятно, думают, что московский комсомолец поступает правильно. Хоть и мала надежда на успех, но почему же не попытаться!

Прохор Кузьмич улыбнулся беззубым ртом и прикрыл его бородой.

- Шустрый ты парень. Может, и вправду, чего выйдет. Ты им там по-научному растолкуй: дескать, крашеную рыбу на базе не принимают.

Старики хлопотливо собрали в дорогу ходатая по общественным делам. Кто-то достал из ведра голубого судака и завернул в газету. Другой объяснил Усикову, как ближе всего пройти к фабрике. Прохор Кузьмич вызвался перевезти его на тот берег, но Лева отказался, чтобы не заставлять старика ждать там. Сам как-нибудь справится.

Митяй спокойно смотрел на эти проводы, считая Левкину затею наивной и бесцельной, уверенный, что Журавлихин ничего подобного ему не разрешит.

Любитель строгого порядка, Митяй избегал вмешиваться не в свои дела. Да, он прекрасно сознавал, что голубых или розовых судаков не должно быть. Это непорядок, нарушение общепринятых норм, и вполне понятно, что раскрашенная рыба не может приниматься на государственных базах. Но почему именно там не поднимут этот вопрос? Почему не вмешается райсовет? Неужели приезжие студенты должны быть дальновиднее и умнее уважаемых лиц, которым поручено следить за порядком в районе?

Все это он неторопливо и убедительно высказал Левке, предусмотрительно отведя его в сторону. К чему свидетели во время такого серьезного разговора, тем более что Левка обязательно начнет спорить!

Митяй не ошибся. Когда он спросил у него, стоит ли так горячо принимать к сердцу судьбу судаков, если еще не найден аппарат, за который в ответе лично он, Усиков, посмотрели бы, что с ним случилось!

- Ты сам судак! - прошипел Лева, вытаращив глаза. - Рыбья кровь! Да разве можно спокойно относиться к такому делу!

Несомненно, Митяй обиделся. Правда, Левка попытался смягчить свою непроизвольную вспышку и стал, как всегда, защищать свой жизненный принцип, доказывать необходимость активного вмешательства в подобные дела, так как он комсомолец и должен бороться за торжество справедливости. Но все это было давно знакомо Митяю. Он не принимал всерьез Левкиных принципов, и часто сам Левка казался ему театральным героем, размахивающим картонным мечом.

Митяй молчаливо ждал "начальника поисковой группы", чтоб убедить его в своей правоте, - тогда Левка останется с носом. Ясно, что Женя его не поддержит.

Но плохо знал Митяй своего старшего товарища. Он не только разрешил Усикову пойти на фабрику, но и сам пожелал это сделать.

Стремление к абсолютной самостоятельности, характерное для Левки, привело к тому, что Журавлихин остался у телевизора, а Усиков получил милостивое разрешение защищать судаков. "Что ж, пусть идет инспектором, - вздохнув, решил Митяй. - Такова воля начальства. Ему виднее".

Не скрывая усмешки, Митяй смотрел, как Левка мечется по берегу, ищет какие-то бутылки, взял две водочные у рыбаков, но этого оказалось ему мало, подбежал к своему чемодану, вытащил флакон с тройным одеколоном и без сожаления вылил его.

Укоризненно покачивая головой, глядел на это Митяй, понимая, что флакон понадобился новоиспеченному химику, чтобы взять пробу воды возле фабрики. "Ну к чему такое кустарничество? - думал он. - Приедут специалисты с пробирками, с колбами, возьмут пробы в разных местах, не торопясь, как этого требуют настоящие исследования. А тут - детские забавы. Стыдно даже глядеть".

И Митяй досадливо отвернулся.

Глава 8

ОШИБКА "ИНСПЕКТОРА СПРАВЕДЛИВОСТИ"

Усиков шел по узкой тропке вдоль заросшей камышами речки и видел перед собой дальние огоньки фабрики, где ему предстоял серьезный разговор если не с директором, то по крайней мере с главным инженером. В брючных карманах позвякивали монеты, бились о стекло бутылок, которые на случай крайней необходимости уже были наполнены водой из "разноцветной речки". В эту необходимость Лева не очень-то верил. Почему бы директору и главному инженеру не прислушаться к предложению московского студента и не поставить фильтры? Зачем отправлять бутылки в Горький или Москву и там просить защиты для рыбьего населения: спасите, мол, его от проклятой краски?

Леву особенно удивляла ее способность так действовать на рыбью чешую, что она приобретала явно выраженный не свойственный ей цвет. Какой может быть в реке раствор краски? Ничтожный. Даже самые расточительные хозяева не могли выливать ее тоннами.

Кто-кто, а Лева понимал в красителях. Мог составить любой колер для стен и табуреток. Умел красить марлевые занавески, перекрасил свою голубую рубашку в лиловую (с сиреневым галстуком очень красиво). Правда, руки отмылись через неделю. Но ведь это была сильнейшая консистенция. (Слово-то какое! Мысленно не выговоришь!) А в реке - прозрачная вода! Как же получился голубой судак, которого он сейчас прижимал к груди?

Скользкая рыбина доставляла Леве немало беспокойств. Газета размокла, прорвалась, судак выскользнул. Лева нагнулся поднять и вдруг заметил, что рыбина вздохнула синими жабрами - ожила:

В темноте, да еще в густой траве, трудно поймать живого судака. Раздосадованный Левка довольно долго занимался этим своеобразным спортом. Сказывалась неопытность в рыбной ловле и главное - некоторое брезгливое чувство: ему казалось, что ловит ужа, а их он не любил с детских лет. Но Усиков был упрям, не мог упустить "вещественное доказательство". Кроме основного "жизненного принципа", над которым подсмеивался Митяй, Леву влекло на фабрику любопытство исследователя.

В проходной фабрики "Химкраска" Усиков предъявил документы, сказал, что прибыл из Москвы и желал бы говорить с директором. Вахтер долго звонил по телефону, подозрительно косился на горлышки бутылок, наконец, сказал недовольно:

- Давайте пройдите. Вещи оставьте здесь.

Усиков вытащил из кармана полные бутылки, аккуратно заткнутые пробками, и поставил их на скамейку.

- Закуску тоже оставьте, - вахтер взглядом указал на судака. - Не положено.

- Не могу, - запротестовал Лева. - Это научное доказательство.

- Так бы и сказали.

Вахтер проводил Усикова до двери, открывая ее, проговорил:

- Посидите вон там на скамейке. Сейчас начальник цеха выйдет.

Лева был несколько разочарован. Не будет у него разговора с директором, не будет и с главным инженером. Не велика птица студент, поговоришь и с начальником цеха.

Он опустился на скамейку, осмотрелся. Двор был небольшой, чистенький, с молодыми деревьями, клумбами, аккуратно подстриженным газоном. Яркий свет прожектора, установленного на крыше двухэтажного здания, заливал весь двор. Прямо перед глазами пестрела квадратная клумба. Цветы оказались знакомыми, но не совсем обычными. В самом деле, мог ли он когда-нибудь встретить голубые розы, бледно-зеленые левкои? Кто видел лиловую настурцию или ярко-синий пион?

Впрочем, после разноцветных рыб Лева уже ничему не удивлялся. Даже зеленый песок, которым были посыпаны дорожки, и неожиданно пестрая трава, растущая у забора, не вызывали у молодого исследователя особого интереса.

Он видел правильные квадраты разноцветных тканей, прикрепленные к большим фанерным щитам. Вероятно, эти образцы испытывались на выгорание от солнца, как они поведут себя во время дождя, при смене температур и в разных других условиях. Так предполагал Усиков, рассматривая пестрые щиты.

Судак лежал на скамейке, учащенно дыша синими жабрами, и Леве было его жалко. Рядом стояла бочка с водой, как это часто бывает на заводских дворах в местах, где разрешено курение.

Хотелось бросить рыбу в воду, но Лева не решался, так как не знал, скоро ли придет начальник цеха. При нем неудобно заниматься рыбной ловлей.

- Вы меня ждете?

За спиной Левы стоял высокий худощавый человек в черном рабочем костюме. Усиков вскочил.

Прежде всего, ему бросилась в глаза ярко-малиновая прядь в белокурых волосах молодого химика. Он действительно был молод, чуть ли не сверстник Левы. Стало легко и радостно. "С этим можно договориться", - тут же подумал он, рассматривая своего нового знакомого. Упрямая складка меж бровей будто надвое разделяла его продолговатое лицо, отчего оно казалось еще более вытянутым. Да и весь он словно тянулся в высоту. "У Левы было такое ощущение, что химик стоит перед ним на носках и, вытянув шею, пытается заглянуть через забор.

А он действительно заглядывал через его плечо на диковинную голубую рыбу.

- Из нашей речки? - прежде всего спросил химик, и лицо его вдруг осветилось улыбкой.

Лева смутился. Такое начало ему не понравилось. Во всяком случае радоваться здесь нечему. Людям хлопоты, а ему веселье.

- Только что поймана рыбаками, - сухо ответил он. - Пришел сюда по их поручению.

Химик уже рассматривал судака, приподнимал жабры, расправлял плавники, царапал ногтем брюшко, чему-то улыбался и вовсе не обращал внимания на делегата от местных рыбаков.

- Другие цвета встречались? - наконец спросил он, подняв веселые глаза.

- Видел малиновую щуку, - отрывисто бросил Лева. - И, если угодно, лилового ерша.

С лица химика сбежала улыбка.

- Простите, милый друг. А вы-то что ершитесь? Не понимаю.

- Я тоже ничего не понимаю. - Лева уже закусил удила. - Людям неприятности. Государству убытки, а. вы... это самое... только посмеиваетесь... Проводите меня к директору.

- Его сейчас нет. Я начальник опытного цеха, где производятся новые краски. Не могу ли я быть вам полезен?

- Благодарю вас. - Усиков размашисто сел, как бы приготовившись к обстоятельному разговору. - Почему не поставите фильтры?

- Вот это другое дело, - химик улыбнулся снова. - Вопрос конкретный. Дело обстоит следующим образом.

И он рассказал Усикову, что новая краска совершенно безвредна, что она начинает применяться даже в пищевой промышленности и что никакое живое существо от нее не испытывает вредных последствий. Говорил, а Лева выжидал подходящий момент для возражений.

- Все это подтверждается опытами, - наконец услышал Лева и не менее убедительно ответил:

- Но никто не хочет есть малиновую щуку. Рыбаки жалуются. Такую рыбу не принимают на базах.

- Не подходит по стандарту, - рассмеялся химик, и уже серьезно сказал: Об этом мы ничего не знали.

- А я вам заявляю.

- Разрешите спросить: кто это вы? Представитель рыболовецкой артели?

- Нет, просто советский гражданин.

Начальник цеха удивленно взглянул на Леву. В глазах его он прочел искреннее волнение, молодой задор и твердую уверенность в своей правоте.

- Ну, если так, возражать не приходится, - он широко развел руками. Поговорим, может, что и придумаем.

* * * * * * * * * *

Прошло около полутора часов с тех пор, как "инспектор справедливости" побежал на фабрику несмываемых красок защищать природный цвет ершей и судаков.

"Ко всякой бочке гвоздь. Как ему только не надоест!.. - с тревогой поглядывая на часы, злился Митяй. - Каждый должен заниматься своим делом, а не мешать другим. Только Левка мог такую штуку выкинуть. Подумаешь, инспектор! Нашел себе занятие, нечего сказать".

Женя сидел рядом у костра и строчил письмо в институт. По телефону связаться не удалось. Ребята, оставшиеся в Москве, мучаются, наверное, - надо же им знать, как идут дела у "поисковой группы".

Митяй был обижен и никак не мог простить Журавлихину его покладистости. Настоящий строгий начальник не стал бы потакать Левкиному сумасбродству.

Рыбаки давно ушли в поселок, спят уже, видно.

Как всегда в одиннадцать, Митяю тоже захотелось спать. Он сладко зевнул, потянулся и с сожалением посмотрел на остатки ужина. Рядом с краюхой хлеба лежала разваренная щучья голова, отливающая ярким перламутровым блеском. К ней не хотелось даже прикасаться, так она была раскрашена, точно в лаборатории. Митяй знал, что при окраске микроскопических срезов пользуются различными химикатами. Клетки животных тканей в зависимости от своего химического состава по-разному воспринимают окраску. Вот и получается разноцветный срез, видимый под микроскопом. Так и сейчас - зубастая пасть окрасилась в розовый цвет, жабры в синий, глаза стали красными, светились, будто угли в костре. Нос, обычно темный, как у всех нормальных щук, отливал небесной голубизной. Все это не очень нравилось Митяю. Привык он к разумному порядку в жизни, и если встречались подобные явления, то к ним он относился весьма подозрительно.

Горящие щучьи глаза злобно глядели на человека, как бы упрекая его в прямом издевательстве над живой природой.

Митяй невнятно пробормотал какие-то подходящие к данному случаю крепкие слова, вспомнил раздосадованных рыбаков и с размаху бросил щучью голову в воду. Послышался короткий всплеск.

Оглянувшись на Женю - а тот даже не поднял глаз, - Митяй привстал, вытянул онемевшую ногу и зашагал вокруг костра.

"А может, Левка и Женя поступили правильно? - подумал он и тут же опомнился, стал настойчиво убеждать себя в обратном. - У каждого человека есть свои права и обязанности". В голову лезли всякие мелкие случаи из жизни "инспектора справедливости". Перед самым отъездом Митяй чуть со стыда не сгорел, когда Левка вступил в спор с водителем троллейбуса.

Грубоватый парень не пустил в машину совсем древнюю старушку. Она хотела войти с передней площадки, а мест не было. Левка тыкал пальцем в рамку, висевшую на стене, где указаны правила для пассажиров, требовал немедленно открыть дверь троллейбуса, вообще вел себя очень напористо. Митяй дергал его за рукав, убеждал, что за правилами должны следить специальные контролеры из Моссовета, милиция, а не он. Как ни странно, но в троллейбусе оказалось довольно много "инспекторов справедливости", они поддержали Левку, посрамленный водитель вынужден был пустить старушку, и все разрешилось благополучно. А могло бы дело закончиться и в отделении милиции. Левка разошелся, кричал, то есть вел себя не так, как полагается в общественном месте. Правда, все отнеслись к нему очень сочувственно, а две девчонки с косами смотрели на Левку просто как на героя. Митяй пожимал плечами, уверенный, что лучше было не вмешиваться тем, кому не положено. Каждому свое.

Таких случаев бывало достаточно, мелких, подчас наивных, не для всех убедительных. Над Левкой откровенно посмеивались, но он шел напролом последовательно проводил свой жизненный принцип борьбы за справедливость.

Журавлихин тоже не все принимал в Левкиной смешной нетерпимости, но во многом с ним соглашался.

Надвинув кепку на глаза, он склонился над блокнотом. Трепетали на ветру, шелестели исписанные страницы, мешали сосредоточиться. Женя хмурился, прижимая листки рукой.

- Ну, я пойду, - сказал Митяй.

Женя посмотрел на него непонимающе.

- Куда?

- Как куда?.. Надо же парня вызволять. Говорил, что из этой затеи ничего путного не выйдет.

- А собственно говоря, чего ты опасаешься?

Митяй неуверенно повел округлыми плечами.

- Мало ли чего... Парень он задиристый, но щуплый... Так сказать, несоразмерность сил. Я, конечно, не хочу предсказывать, но всякое может случиться. Возьмет какой-нибудь дядя нашего "инспектора" за ногу, да и перекинет через забор. Левка, он ведь настырный.

Жене сразу представилась виденная им картина. Маленький Левка прыгал рассерженным воробьем перед грозной фигурой Митяя, наскакивал на него, сжимая кулаки, а тот широко расставил ноги, как атлет тяжелого веса, нагибаясь над штангой. Долго Митяй смотрел на Левку, потом ловко подхватил его и поднял на вытянутых руках. Тогда это все закончилось общим смехом. Левка трепыхался где-то там, наверху, визжал, словно от щекотки, пока Митяй бережно не спустил его на пол.

- Плыви, Митяй, - разрешил Журавлихин, видно под впечатлением этого случая. - Тащи его, но обязательно возвращайся к передаче.

- Ясно. Хоть плыть, да быть. - Гораздый не спеша, вразвалку пошел к лодкам.

Женя вытащил из кармана телеграмму от Нади, снова перечитал ее.

"Поздравьте леву три один пользу спартака багрецове ничего не известно надя".

Телеграмма обидела Журавлихина чересчур неуместным в данном случае упоминанием о футболе. "У людей горе, - думал он, - а Надюша не за них болеет, а за "Спартака". Ничего не поделаешь, знакомое Журавлихину, да и не только ему, девичье легкомыслие. Телеграмма подкрепила решение не отправлять Наде письма пусть с робкими, осторожными, но все же признаниями, что думает о ней, ждет встречи, и прочими сантиментами. "Если можешь не посылать - не посылай", - припомнился убедительный совет Митяя.

Костер догорел. Сквозь серый пепел светились вишнево-красные угли. Женя нагнулся над ними, хотел было раздуть пламя, но, заметив рядом чемодан-телевизор, потянулся к нему. В Горьком любителя иногда принимали передачи Московского телецентра. Почему бы не испытать эту возможность здесь, недалеко от Горького!

Он понимал, что подобные случаи бывали крайне редки. Трудно себе представить прием телецентра на таком большом расстоянии, если антенна не приподнята, а торчит у самом земли. Но чем черт не шутит, ультракороткие волны своенравны, отразится волна от какого-нибудь облака и прямым сообщением долетит до пристани Кулибино, где скучает и зябнет студент Журавлихин.

На шкале, освещенной лампочкой, он отыскал волну Москвы.

Нет, на этот раз не прилетела на берег Волги капризная волна. Даже высокая чувствительность телевизора и опытность оператора не помогли выловить из просторов вселенной волну Московского телецентра.

Женя вздохнул, посмотрел на часы - до начала передачи путешествующего "Альтаира" оставалось еще много времени. Вращая ручку приемника, он слышал обертоны телеграфных станций, иногда переговаривались буксирные суда. Слышал и пробную передачу местного любителя. Он беспрестанно заводил одну и ту же пластинку...

"Всю-то я вселенную про-е-э-хал..." - с хрипом вырывалось из репродуктора.

Журавлихин шутливо упрекнул автора песни в некоторой неточности: "Вселенную никогда, милый мой, не проедешь, она бесконечна". Думалось о последнем разговоре с ребятами: о вселенной, о любви, Аэлите. Подумал он и о приеме марсианских передач, зная, что ультракороткие волны могут пройти сквозь все слои - атмосферы. Могут прилететь и с Марса. Вспоминал формулы распространения этих волн над землей, но мысли его опять возвращались к далеким мирам.

"Значит, если у живых существ, возможно населяющих какие-нибудь планеты, существует телевидение, - думал Женя, бесцельно глядя на экран, - то мы могли бы принять их передачу".

Подобная мечтательность вообще не свойственна Жене, но своевольная мысль почему-то настойчиво уводила его "далеко от грешной земли". И думал он, что теоретически вполне допустим прием телевидения с другой планеты, очень далекой, даже не нашей солнечной системы, но, как ни странно, лишь случайно он может здесь увидеть программу Московского телецентра, хотя до него каких-нибудь пятьсот километров.

На экране то в одном, то в другом месте вспыхивали голубые искорки. Женя медленно вращал ручку настройки, будто в самом деле хотел поймать передачу с чужой планеты.

Неожиданно экран посветлел, заметались темные полосы, побежали слева направо.

Закусив от волнения губу, стараясь не дышать, Женя настраивал телевизор. Частота строк я другие технические элементы, определяющие качество изображения, не совпадали со стандартом Московского телецентра. Значит, это какая-то опытная передача, но не из Москвы. Даже не из других городов. Обостренное чутье радиолюбителя - и навык подсказали Журавлихину, что мощность принимаемого сигнала достаточно велика, это не случайное отражение от обликов.

Но разве замиранием сердца он испытывал волнующие минуты встречи с новым, необыкновенным явлением, пока еще неразрешимой загадкой. Неизвестно, когда она будет разгадана - мгновенно, через час или через неделю? Говорят, что и годы проходят, прежде чем удастся хотя бы близко подойти к решению.

Он никак не мог собрать воедино разорванные клочки изображения, остановить бегающие линии и хоть что-нибудь разобрать в хаосе прыгающих пятен.

Телевизор был сугубо экспериментальный, поэтому путем специальной регулировки множества дополнительных ручек, скрытых под выпуклой крышкой на панели, Женя сумел настроиться и принять неизвестную передачу.

Изображение на экране как бы успокоилось. Ушли в сторону вертикальные линии, пятна перестали прыгать, и после регулировки четкости Женя увидел буквально фантастическую картину.

Странные существа, одетые во фраки и парадные платья, сидели в ряд и равнодушно поглядывали друг на друга.

Женя ничего не понимал. У этих франтоватых субъектов были острые или висячие уши, морды выдавались вперед. Именно "морды", так как ничего человеческого не было в них, скорее всего они напоминали собачьи. Приглядевшись внимательно и несколько растянув изображение по вертикали, так как оно было сплюснуто, сжато сверху вниз. Женя окончательно убедился, что перед ним сидят собаки. Как будто ничего странного, вполне обыкновенные земные существа, но Женя не верил в них, вытаращив от изумления глаза, вертел ручки настройки. Возможно, виноват телевизор?

Да нет, какие же это собаки! Разве мог убедить себя Журавлихин, что нет ничего необычного во внешнем виде, например, бульдога, одетого во фрак и белую манишку? Или мохнатого существа в бальном туалете, с драгоценными побрякушками? Серьги и брошь блестели, точно брильянтовые.

Рядом зевал огромный пес, похожий на английского дога, сидел в калошах и не успел еще снять непромокаемого плаща. Его спутница зябла в мехах, иногда открывала рот, - наверное, говорила, или, вернее, лаяла.

Женя лихорадочно крутил ручку громкости. Звука не было, а в нем, вероятно, крылась разгадка. Полная тишина. Передача шла без звукового сопровождения.

Вся картина переместилась влево. На экране показался стол, накрытый белой скатертью, на нем - тарелки; изысканные кушанья из крема стояли посреди стола. Маленькая вислоухая собачонка в шляпе и перчатках лениво вылизывала тарелку. Журавлихин поймал себя на естественном желании дать ей хорошего пинка, чтоб знала свое место. Но он еще не мог определить, каково же ее настоящее место в этом странном мире.

Телевизионная камера показывала жизненные условия его обитателей. Женя видел спальню, резные кровати с шелковыми одеялами; под одним из них лежал пудель в кружевном чепце. Рядом стояли зеркальные шкафы.

Похоже было на то, что жители другой планеты знакомили вселенную, в частности земных обитателей, со своим бытом. Женя думал об этом с усмешкой, но мысль, что столь нелепое предположение может оказаться верным, никак его не оставляла.

Надо бы определить направление: откуда же все-таки передают. Быстро поставил дополнительную антенну-рефлектор из разборных трубок и стал вращать всю эту систему. Сигналы не ослабевали при любом повороте антенны. Непонятно.

Женя перестроил антенну и направил ее вверх. Экран стал более ярким, а изображение контрастнее и четче. После ряда опытов он убедился, что сигналы телевидения прилетали сверху, будто передатчик находился над головой.

Экран погас. Вероятно, кончилась "межпланетная телевизионная программа".

Журавлихин поднялся с земли в нерешительности. Надо заново пересмотреть свои позиции. Он, конечно, не верил в существование "собачьего царства" на какой-то планете, но в то же время нельзя не считаться с результатами экспериментов, которые он только что проделал.

Пора было приготавливаться к приему земной передачи, если Женя ее только увидит. "Альтаир" мог находиться еще далеко от пристани Кулибино, то есть за пределами дальности своего действия.

Всматриваясь в темноту противоположного берега, Женя злился на ребят, что они задерживались. Опустившись на колени, стал настраивать телевизор на волну "Альтаира". Пришлось отрегулировать и синхронизацию и частоту строк. Но вот как будто бы все правильно. Время истекало. Автомат, включающий "Альтаир", работал точно, минута в минуту. Удастся ли это увидеть? Больше всего боялся Журавлихин, что ящик с аппаратом находится где-нибудь в трюме. "Альтаир" будет принят, но что толку? Разве узнаешь, где в эту минуту проходит теплоход или баржа? Впрочем, темные берега тоже ничего не подскажут.

Загорелся голубоватым светом экран, и, к немалому волнению Жени, из тумана выплыла корма судна, по-видимому теплохода, За кормой на короткой мачте колыхалась подвешенная шлюпка. Журавлихин сразу определил, что ящик с аппаратом находился на нижней палубе вместе с другими грузами. (Вероятно, не хватало места в трюме.) Здесь были мешки, тюки. Ящики стояли в ряд. Тут же разместились огромные бутыли в плетеных корзинах, гора автомобильных шин. "Наверное, из Ярославля, - подумал Журавлихин. - Значит, теплоход уже миновал его". Вся палуба освещалась небольшим прожектором. Вода бушевала за кормой, брызги от винта поднимались жемчужной пылью.

Присмотревшись, Женя заметил две фигуры, наклонившиеся над водой. Они стояли рядом, спиной к объективу аппарата.

- Ага! Вот вы куда скрылись! - услышал Женя веселый голос.

На экране показалась тоненькая фигурка, подбежала к стоящим у борта и предупредила тоном заговорщика:

- Прячьтесь скорее. Ребята идут. Опять пристанут с вопросами. Вредные ужасно.

Журавлихин с вполне понятным интересом смотрел на эту сцену, запоминал все, что слышит, все, что видит, каждую мелочь, каждую деталь, которая могла бы в какой-то степени подсказать, где сейчас идет теплоход.

Со всех сторон, точно они и дожидались этой минуты, высыпали на палубу, как представлялось Жене, вполне взрослые ребята. Каждому из них было лет по семнадцать. Вместе с ними прибежали, смеясь и взвизгивая, как от щекотки, вот уж совсем несерьезные девицы. Визгом и хихиканьем они заглушали слова, так необходимые Журавлихину.

По его определению, сейчас заговорил "настоящий, серьезный мужчина", который стоял с молодой женщиной под руку, чуть опираясь о борт.

- Значит, едете в Сталинград? - спросил он у ребят. - Надолго?

- Всего на два дня. Мы ведь экскурсия, - ответил кто-то с сожалением.

- Два дня открытых дверей, - сказал парень, стоявший на первом плане, рядом с объективом. Лицо его было видно не совсем четко, расплывчато.

Из дальнейшего разговора Женя узнал, что все эти ребята окончили десятилетку. Сами они с Рыбинского моря, из Щербакова. Выбирают себе путь в жизни.

- А вы, молодой человек, - обратился "серьезный мужчина" к соседу, - тоже на два дня?

- Нет, на два месяца. Я студент-практикант. Еду на строительство бумажного комбината.

Женя заметил, как все бывшие десятиклассники сразу повернули головы в сторону скромного студента. Еще бы, целых два месяца! Он выбрал себе дело по душе и уже сейчас почувствует, что оно собой представляет. Ребятам пока еще далеко до этого - пока лишь присматриваются.

- Я слышал, вы едете в Куйбышев? Надолго? - спросил студент, поднимая голову и смотря на молчаливую женщину.

Она доверчиво положила руку на плечо своего спутника.

- На два года.

- Гляжу я на вас, молодые люди, и диву даюсь, - вдруг услышал Женя хрипловатый старческий голос. - Самонадеянный народ. Срок назначили - два года. Да разве Волга наша отпустит вас? Все равно обратно приедете.

Жене не видно было, кто это говорит. Вероятно, старик сидел сбоку от "Альтаира", но очень близко, так как микрофон отчетливо передавал не только его слова, но и дыхание.

- Вот я, к примеру, человек неученый, кладовщик, - продолжал невидимый рассказчик. - Как началась стройка под Куйбышевом, и я со всеми приехал. Желающих тогда множество было. Работал кем придется, потом на курсы поступил. Сейчас дежурным монтером стал. Сами понимаете, что за должность такая дежурный монтер. А раньше грузчиком был. Здешний. Пристань нашу недавно проехали. Слыхали небось...

Вероятно, он назвал бы сейчас пристань, но "Альтаир" выключился.

Женя от досады скрипнул зубами. Вот не везет! Ошибся Левка, "Альтаир" вовсе не счастливая звезда. В самый нужный момент исчезает. Догоняй ее, лови! Ищи свое счастье!

Последний пригородный поезд уходил в Горький через пятьдесят минут. Женя знал расписание ночных поездов, так как предполагал вернуться в город именно в это время. Надо было, не теряя ни минуты, мчаться в Горький и там поймать теплоход. Журавлихин знал, что "Альтаир" едет на теплоходе: видел за кормой брызги и слышал шум винта, резко отличающийся от равномерного шлепанья колес по воде. Беда в том, что почти все волжские суда были теплоходами или даже дизель-электроходами. Не легко искать судно по этому признаку.

Послышались тяжелые шаги - возвращался Митяй.

- Видел? - прежде всего, спросил он, заметив беспокойство Жени.

- Да, ящик - на корме теплохода. Судя по всему, утром будет в Горьком... А где же Левка?

Митяй развел руками.

- Учи сороку вприсядку плясать! Ничего не вышло. Уж я ему доказывал, просил, умолял, хотел на руках нести. Черта пухлого он послушался! Обещал скоро прийти.

Журавлихин решил было отчитать Митяя за нерадивость, но вспомнил, что сам разрешил Усикову отправиться на фабрику, и промолчал.

Надо было что-то предпринимать. Во всяком случае, не сидеть здесь, на берегу. Митяй собрал в кучу все их нехитрые пожитки. Женя закрыл чемодан с телевизором, развинтил на части сложную конструкцию антенны и спрятал ее в чехол. Оставалось всего лишь сорок минут. За это время нужно было добежать до станции. А как же Левка? Без него нельзя ехать.

Сжимая увесистые кулаки и горячо проклиная беспечного Левку, Митяй ходил по берегу, всматриваясь в темноту - не покажется ли лодка?

Усиков задержался всерьез. Проходили минута за минутой. Уже нечего было думать о ночном поезде. К утру бы только добраться до города. Митяй знал, что в Горьком не меньше десятка пристаней, или, как их часто называют, дебаркадеров. Можно ли найти пропавший ящик, даже если ты знаешь, что он стоит на корме одного из теплоходов? Догадайся, к какому дебаркадеру он пристал! Чепуха! Ничего не выйдет. Мелькнула мысль - дать телеграмму в Горьковский речной порт. Впрочем, там бы лишь посмеялись над ней. "Просим найти и оставить до нашего приезда ящик, который стоит на корме одного из теплоходов, прибывающих утром в Горький", - примерно так представлял себе Митяй полный текст телеграммы. Глупо и неубедительно. Ящик ничем не отличается от других ящиков, таких тысячи. "Во всем виноват один Левка, - успокаивая себя, решил Митяй. - Вот попрыгунчик! Если б не он, осматривая корму каждого теплохода, нашли бы аппарат обязательно. Пусть теперь пеняет на себя".

Злость закипала в нем. "Что делать? Что предпринять? Связаны по рукам и ногам. Левка - абсолютное дитя, ребенок, нельзя его оставлять одного. Как он может узнать, куда мы уехали, даже если нам удастся пристроиться с попутной машиной?"

Митяй предложил Журавлихину ехать в Горький, а сам он побежит за Левкой.

- Где-нибудь в городе встретимся, - убеждал Митяй.

Нет, и на это не согласился начальник, - как старший, он отвечал за ребят и не мог их покинуть. Решили все-таки подождать "инспектора справедливости". Но как он несправедлив к своим друзьям!

По реке проплывали буксирные суда, баржи, ярко освещенные теплоходы. Может быть, на одном из них находился "Альтаир"?

Женя скучал, нервничал, вспоминал странную передачу из "собачьего мира", хотел было рассказать о ней Митяю, но мысли его опять и опять возвращались на корму теплохода, где стоял ничем не примечательный ящик.

Приближалось время передачи. Женя открыл чемодан. Митяй неторопливо собрал антенну, включил приемник. Сейчас самое главное - определить название судна.

Вначале на экране было пусто. Темнела линия борта, силуэт шлюпки... Но вот показались две фигуры. Женя их сразу узнал: это были уже знакомые ему "серьезный мужчина" и его спутница. Держась за руки, они подошли к борту. А потом молча смотрели на лунную дорожку все те пять минут, пока их мог видеть стоявший рядом аппарат.

Митяй нетерпеливо ерзал у телевизора, злился и проклинал всех на свете влюбленных. Разве от них что-нибудь узнаешь? Они, как правило, молчат.

Глава 9

ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Есть на свете прирожденные путешественники. "Охота к перемене мест" ими овладевает с детства. Среди студентов, радиоинститута таких было много.

Кончаются экзамены. Студенты разъезжаются по стране. За лето где только не побывают они: на стройках, в колхозах, будут бродить с рюкзаками по лесным тропинкам, "штурмовать" Ай-Петри, плавать по озеру Селигер, жариться на горячей туапсинской гальке. Они организуют шлюпочный поход по Оке, будут жить в туристском лагере Теберды, поедут в научные экспедиции или на соревнования по волейболу, плаванию, скалолазанью, стрельбе по тарелочкам.

Всюду летом вы встретите студентов-туристов. Москвичи едут в Ленинград, ленинградцы - в Москву. Вы встречаете студентов возле Мадонны Литты в Ленинградском Эрмитаже, возле боярыни Морозовой в Третьяковской галерее. Это они осматривают Авлабарскую типографию в Тбилиси, дом Павлова в Сталинграде, Бородинское поле и минареты Бухары.

Ничего этого не видели ни Митяй Гораздый, ни Лева Усиков. Впрочем, что же здесь удивительного, - первокурсники. К восемнадцати годам далеко не все познают географию практически, не все путешествуют. Правда, бывают случая, когда еще до аттестата зрелости какой-нибудь удачливый сынок или дочка объездят с мамой и папой чуть ли не все курорты страны... Но это относится к биографии любвеобильных и не очень дальновидных родителей. Они отнимают у юности радость первых впечатлений. Такое "курортное дитя", когда станет взрослым, уже ничем не удивишь.

У Митяя была трудная жизнь. Он не мог ездить с друзьями из ремесленного училища ни на экскурсии, ни на соревнования. Все свободные минуты он отдавал больному отцу и маленькому брату. Родители Левы ежегодно ездили на юг или в Прибалтику, а сына отправляли в подмосковный пионерлагерь. Когда Лева уже вышел из пионерского возраста, он бы мог отправиться в туристский поход старших школьников. Однако то "декоративное оформление" квартиры, то - как прошлым летом - подготовка к экзаменам в радиоинститут удерживали Леву в городе.

Вот и выходит, что путешествие по Волге в погоне за "Альтаиром" было вообще первым путешествием Митяя и Левы.

Ну, а Женя Журавлихин? Неужели он, студент-третьекурсник, никогда не видел моря, не дышал горным воздухом или, наконец, не ходил по залам Эрмитажа?

Представьте себе, что нет. Кроме Москвы, ее пригородов и рабочего поселка недалеко от Тулы, Женя ничего не видел. Не получалось - каждое лето уезжал домой к матери. Она жила в поселке, работала в райкоме партии. Была одинока, кроме сына, никого не осталось. Женя испытывал к ней не только сыновнюю любовь, он восхищался ею. Поздним вечером мать возвращалась с работы, снимала резиновые сапоги - дороги скверные, после дождя не проедешь, - и начинались рассказы о людях, о встречах. Видела она много, колесила по всему району. Сколько людей, сколько дел! И Женю манили не сверкающие закаты, не горные дали. Ему хотелось видеть множество самых различных людей, о которых он читал в газетах и книгах да слышал от матери.

В самом деле, кого он знал, кого видел? Студентов, преподавателей, несколько раз встречался с мамиными товарищами. Но это так, на ходу. Они всегда торопились. Знаком был с соседями в поселке. Люди пожилые, занятые своими делами, им не до разговоров. Студент будет все лето отдыхать, а они работают. Бывал в райкоме комсомола, помогал, но с ребятами как-то не сблизился, а многие девушки даже сторонились его - слишком ученый.

Какой огромный мир! Жизнь только начинается. И Жене казалось, что его не совсем обычное путешествие по Волге - первый выход в этот мир. Что же тогда должны были чувствовать Митяй и Лева - первокурсники!

Но, видно, они еще не разобрались в своих ощущениях - некогда было анализировать. Сейчас, повернувшись друг к другу спиной, как враги, стояли они у борта теплохода "Горьковский комсомолец". Рядом, возле спасательного круга, приютился Женя. Высчитывая на листке блокнота скорости разных судов, он с тревогой поглядывал на своих младших спутников.

Ранним утром, когда над Волгой занималась заря, между Митяем и Левой произошел серьезный разговор, определивший их дальнейшие взаимоотношения. Отныне они уже не друзья, а просто мало знакомые между собой представители студенческого научного общества.

У Митяя были серьезные причины упрекать Левку. Подумать только - этот "инспектор справедливости" чуть ли не всю ночь проторчал на фабрике, которая, по едкому определению Митяя, занимается лишь перекрашиванием судаков, и вернулся под утро, когда теплоход с "Альтаиром" давно миновал пристань Кулибино и уже отстаивался возле неизвестного горьковского дебаркадера.

Перепуганный, несчастный Левка оправдывался, что пробыл на фабрике какие-нибудь полчаса лишних, а остальное время бегал по берегу - лодка куда-то запропастилась, - что он совсем не хотел огорчать ребят, что он прекрасно сознает, насколько важно найти "Альтаир", что он приложит все усилия и так далее и тому подобное...

Все это было чересчур неубедительным. Ни Женя, ни тем более Митяй не принимали во внимание его оправданий и клятвенных заверений на будущее. Участь Левы была предрешена.

Митяй категорически потребовал жесткой дисциплины в "поисковой группе". Он не побоялся выступить против начальства, то есть Журавлихина, и в порядке суровой критики говорил о его мягкотелости, слабом руководстве подчиненными, преступном попустительстве сумасбродным действиям товарища Усикова, настаивая, чтобы этот индивидуалист беспрекословно подчинялся воле коллектива, иначе его следует немедленно же отправить в Москву с вечерним поездом. Пусть тогда "инспектор справедливости" отчитывается перед всем научным обществом и требует для себя справедливой кары. Оратор заявил об этом твердо, безапелляционно, и в голосе его чувствовался металл.

Как же путешественники оказались на палубе "Горьковского комсомольца"?

Не найдя попутной машины, им пришлось ждать утреннего поезда. Каждый час Женя включал телевизор, однако на экране нельзя было ничего разобрать. Вероятно, теплоход, где находился "Альтаир", уже подплывал к Горькому.

Перед самым отходом поезда Женя еще раз включил телевизор и заметил смутные очертания неподвижного берега. Вполне возможно, что теплоход уже стоял у Горьковской пристани. Пройдет каких-нибудь два часа, он отправится дальше, и тогда его, конечно, не догонишь.

Будто назло, поезд запаздывал. Усиков старался загладить свою вину: бегал к диспетчеру, узнавал причины опоздания, мчался к семафору, чтобы оттуда, от поворота, различить желанный дымок паровоза. А потом, помогая Митяю складывать антенну, вызвался носить чемодан с телевизором до самого конца путешествия.

Все старания "бывшего друга" - только так Митяй называл его мысленно принимались как должное. Отныне рабская покорность Левки могла быть единственно приемлемой формой его поведения.

В Горьком уже не застали теплохода. Об этом красноречиво напоминали пустой экран и расписание в речном порту. За последние три часа от здешних дебаркадеров отправились вниз по Волге шесть теплоходов: "Пушкин", "Радищев", "Короленко" и три "академика" - "Академик Павлов", "Академик Вавилов" и кто-то еще. Большинство из теплоходов скорые. Последнее обстоятельство не на шутку обеспокоило Журавлихина. Исчезла надежда перегнать их, чтобы где-нибудь подальше ждать на одной из пристаней. Ведь это был чуть ли не единственный способ найти "Альтаир".

Круг постепенно суживался. Теперь студенты знали, что аппарат надо искать только на шести теплоходах, а не на всех судах - пароходах, буксирах и баржах, вышедших из Москвы три дня назад. Кроме того, было известно, что ящик находится на корме, значит его можно будет найти во время стоянки. Но для этого необходимо перегнать теплоходы - всех "академиков" и "писателей", высадиться на пристани, о которой нужно знать совершенно точно, что любые теплоходы там останавливаются, и, главное, не выбирать такую, где бы существовало несколько дебаркадеров, как в Горьком.

Пассажиры в Горьковском порту с любопытством наблюдали за шустрым пареньком в клетчатой рубашке и тюбетейке. Он метался по набережной, просовывался в маленькое окошечко справочного бюро и с обворожительной улыбкой выяснял у девушки ее отношение к городу Васильсурску. Высоко ли расположён, сколько там дебаркадеров, время стоянки теплоходов и не ходят ли туда глиссеры?

Этого суетливого паренька видели у газетного киоска, где он покупал путеводитель по Волге, видели в Управлении Волжского пароходства - там он настойчиво допрашивал подслеповатого старичка в черных сатиновых нарукавниках о порядке прохождения транзитных грузов.

Старания Усикова и его друзей, как говорится, увенчались успехом. Вот почему они оказались на палубе теплохода, причем с твердой уверенностью, что перегонят все суда, идущие вниз по Волге, даже если те вышли из Горького несколько часов тому назад.

Не всегда судьба бывает несправедлива. Сейчас Митяю грешно на нее жаловаться. Она угодливо предоставила и ему, и Жене, и "бывшему другу" приятную возможность путешествия на новом глиссирующем теплоходе "Горьковский комсомолец", который ходит значительно быстрее всех судов Волжско-Камского бассейна.

Прислушиваясь к шуму воздушных винтов, Усиков перевесился за борт. Узкая пенная полоса бежала за кормой. Напрасно любители покачаться на волнах спешили за теплоходом. Их лодки спокойно пересекали белую полосу, даже не. шелохнувшись. Волн не было.

Несмотря на все неприятности последних дней, Лева не - мог побороть любопытства, разыскал помощника капитана и выспросил у него все, что касалось особенностей нового теплохода. А он отличался не только высокой скоростью, мелкой осадкой, скольжением по поверхности воды, но и другими, заметными преимуществами нового, пока что еще опытного типа речного судна. Оказывается, отсутствие волн за кормой, на что Усиков уже обратил внимание, - немалое достоинство глиссирующего теплохода. Плотины, шлюзы, каменные набережные испытывают разрушающее действие волн, создаваемых колесами и винтами различных судов. А наши плотины и гранитные берега должны стоять многие столетия.

Усиков провожал глазами уходящий вдаль высокий берег города Горького.

Широкая, освещенная солнцем лестница спускалась вниз. Над ней в полуденном небе высилась бронзовая фигура Чкалова, неподалеку темнели стены кремля. С грустью смотрел Лева на уплывающий вдаль город. Ему даже не удалось познакомиться с ним. А так бы хотелось пройтись по его незнакомым улицам, полюбоваться Волгой с Откоса, - об этом любимом месте гуляния горьковчан он много слыхал!

Нет, не будет бродить Лева по Откосу, не пойдет он и в домик Каширина музей детства Горького, не увидит нового города автозаводцев. Ничего не увидит.

Проплывали дымчатые берега. За старинным Печорским монастырем начинались дачные места. Вот так называемые "Моховые горы", еще дальше "Великий Враг". Все это, конечно, интересно, красиво, но можно ли спокойно любоваться белеными берегами, если рядом с тобой стоит подчеркнуто равнодушный Митяй и, хмуро посапывая, смотрит на часы (ждет, передачу с "Альтаира")! Женечка занят своими делами, расчетами, ему не до Левки.

А как хочется поговорить, поспорить, - например, о том, какая будет первая пристань или с какой скоростью идет теплоход. Митяй, ужасный спорщик, ничего не принимает на веру и всегда требует исчерпывающих доказательств. Почему он не верит Леве? "Не из-за своего же удовольствия задержался на фабрике", мысленно оправдывался он.

Усикову казалось, будто день померк и небо над Волгой не голубое, а грязное, серое. Женечка хмурится, а лучший друг Митяй стоит рядом, притих обиженно, и нет для Левки в жизни никакой радости.

А день хорош все-таки. Солнце расплескалось на волнах - глазам больно смотреть. Ветер, свистит в ушах, поет. Чайки плавают в синеве.

Не выдержал Лева, взмолился:

- Ну, что ж теперь делать со мной? Это самое... убивать?

Он сказал это искренне, без всякой тени усмешки. Надоело молчание, надоело слышать обиженное сопение Митяя. Все надоело. Он готов вынести худшее - позор, унижение, - только бы все оставалось по-старому.

Женя не выдержал и рассмеялся, но Митяй был неумолим. Сколько раз прощал Левке все его прегрешения! Сколько раз мирился! Понимал ли он великодушие? Нет. Ну и не надо. Терпи, жук-притворяшка! Маленького жучка, который в минуту опасности притворяется мертвым, Митяй помнил еще с детства. Левка на него удивительно похож. Накуролесит, а потом, когда дело до расплаты доходит, лапки вверх.

- Вот честное слово, больше не буду, - канючил Левка, и Митяй не мог различить, притворяется ли тот ребенком или это, как говорится, "крик наболевшей души".

- Ну, что ты ноешь? - разозлился Митяй. - Слушать противно! Здоровый парень, а корчит из себя младенца. Но Левка не отставал:

- Уговор у нас был... это самое... вместе довести дело до конца. Был или нет? Я тебя, Митяй, спрашиваю! - В голосе его появились настойчивые нотки.

- Предположим, был, - уклончиво ответил Митяй, искоса посматривая на Женю. - Ну и что же из этого?

- Да не "предположим", а говори точнее: был или не был?

- Не понимаю - к чему ты клонишь? - Митяй пожал плечами и равнодушно отвернулся, чувствуя какой-то очередной Левкин подвох. На это он был мастер.

- Теперь скажи, - продолжал допрашивать Усиков, - если мы будем стоять спиной друг к другу, что получится?

Митяй буркнул:

- Софистика!

Лева пришлепнул ладонью спадающую тюбетейку и заговорил искренне, волнуясь, - уж очень хотелось, чтоб все оставалось по-старому, иначе ничего не получится. Есть хорошие слова: "самолюбие", "гордость". И если он, Левка, буквально пресмыкается перед Митяем, стараясь вызвать его на разговор, просит прощения, умоляет об этом, то вовсе не потому, что у него нет гордости и самолюбия, а потому, что он не меньше Митяя заинтересован в успехе общего дела.

Когда он закончил свою сумбурную речь, Митяй зевнул, прикрыв рот ладонью.

- Декламация!

- Позируешь, Митяй! - раздраженно воскликнул Левка. - И, главное, перед кем? Да мы тебя знаем, как таблицу умножения. Чудак человек! Нельзя стремиться к одной цели и при этом не смотреть друг другу в глаза.

- Лева прав, - сказал Журавлихин. - Делай выводы, Митяй.

До этого Женя не вмешивался в разговор, мысленно соглашаясь с Усиковым.

Митяй молчал, чувствуя не свойственную ему растерянность. Левка прав. Так почему же не признать его правоту, не протянуть руку и, позабыв о ссоре, тут же не поспорить с ним, ну, окажем, насчет происхождения "собачьего рая" на неизвестной планете, о чем еще вчера рассказывал Женя?

Нет, не повинуется рука, язык не в силах вымолвить обыкновенные слова, вроде: "Согласен, Левка. Без дружбы действительно у нас ни черта не получится. Предупреждали тебя, но ты не послушал. Потому и виноват, сам это дело признал. Ну да ладно, замнем на сей раз. Действительно, не убивать же Тушканчика".

Лева ждал, тихонько насвистывая, уверенный, что инцидент исчерпан. Митяй покорится логике вещей и силе убеждения, пробурчит что-либо невнятное и грубовато пожмет ему руку.

- Самолюбие и гордость присущи каждому человеку, - солидно заявил Лева, не дождавшись выводов Митяя. - Я сейчас, как видишь, поступился ими. А тебе нужно бросить свою привычную амбицию. Не ахти какое прелестное свойство характера!

Увы, Лева рано торжествовал. Митяй обиделся всерьез. Еще бы! Значит, Левка не понял своей вины, он даже издевается, "У него, как и у всех людей, самолюбие, а у меня амбиция, - думал Митяй, все бойчее распаляясь от незаслуженной обиды. - Притворялся, прощения просил. Палец дашь, а он всю руку оттяпает".

- Жук-притворяшка, - громко сказал Митяй и, взглянув на часы, направился в каюту.

Лева растерянно посмотрел ему вслед, в отчаянии стукнул кулаком по барьеру и, не оборачиваясь, засеменил в противоположную сторону.

Сложная задача стояла перед руководителем группы Женей Журавлихиным. Конечно, пользуясь предоставленным ему правом, он должен был сейчас же принять меры: вызвать ребят в кабинет, то есть в свою одноместную каюту, выяснить причины разногласий, произнести прочувствованную речь о необходимости строжайшей дисциплины и, памятуя о пользе самокритики, признаться перед коллективом в своей "мягкотелости", о чем весьма убедительно говорил сегодня утром Митяй.

Но вряд ли это поможет делу. Ребята согласятся с авторитетом Журавлихина, протянут руки друг другу и... разойдутся в разные стороны. Женя в этом не сомневался, вспоминая свой небольшой опыт воспитательной работы, когда был пионервожатым. Правда, восемнадцатилетние комсомольцы давно уже не пионеры, не дети и мыслят совсем иначе, но Женя знал, что еще многое осталось в них от детской непосредственности. Они могут ссориться и тут же мириться, ребятишки.

"Так не лучше ли оставить все как есть? - думал Журавлихин, глядя на меняющиеся берега. - Ссора обязательно закончится миром и без участия "старших наставников". Митяй страшно злится, когда его поучают. Пусть ребята успокоятся..."

Он облегченно вздохнул, как бы соглашаясь с принятым решением, и, провожая взглядом цветущий луг, увидел рядом с собой пассажира огромного роста. Его крепко посаженная седеющая голова чуть не касалась крыши палубы. Иногда он высовывался за борт, отчего стукался о низкий карниз. Обтекаемая, прижатая к воде форма глиссирующего теплохода явно не рассчитывалась на пассажиров такого роста.

Человек этот был одет в мешковатый светлый костюм, который раздувался от ветра, что еще более подчеркивало солидную полноту мощной фигуры. Женя украдкой наблюдал за ним и, как всегда, чувствовал симпатию к таким вот людям, прочно стоящим на земле. В выражении его резко очерченного лица была твердая определенность видавшего виды путешественника, спокойствие и уверенность, что никакие ветры не сдвинут его с этого места. Во всяком случае, таким он представлялся Журавлихину.

Гладко выбритый подбородок, губы, сложенные в добродушную улыбку, глаза, что называются карими, спрятанные под красноватыми, нависшими веками, - вот примерно и все, что могло служить дополнением к внешнему образу пассажира, которого сейчас рассматривал Женя.

- Изучаете? - вдруг спросил он, поворачиваясь к студенту всем своим огромным корпусом.

Вопрос оказался столь неожиданным, что Женя растерялся, смутился, теплота его сразу покрасневших щек постепенно, точно волнами, расходилась по телу, до самых пяток.

- Понятное смущение, - сказал пассажир с видимым сочувствием. - Однако напрасное.

Он говорил не спеша, как многие волжане, выделяя букву "о", говорил весело и непринужденно, отчего у Жени стало спокойно на сердце и краска почти исчезла с лица.

- Я ведь тоже не без греха, - словоохотливо продолжал пассажир. - Пока ваши товарищи ссорились, изучал некоторые особенности молодой человечьей породы... Нет на земле ничего интереснее. Вы смотрели на берег, на зелень, цветочки, облака, а я - на вас.

- Скучное зрелище! - Журавлихин уже оправился от смущения и теперь старался показать себя остроумным собеседником.

- Правильно изволили заметить. Скучно и обидно бывает человеку, особенно моего возраста, когда он видит, как хорошие, серьезные ребята выдумали себе драму и смешно пыжатся в главных ролях.

- Но вы не знаете ее содержания.

- Все понял из первого действия.

- А не думаете ли вы, что эта сцена вовсе не рассчитывалась на зрителей?

- Тогда, может быть, на друзей? - добродушно спросил странный пассажир; он все более и более занимал Женю.

- Не понимаю.

- И это верно изволили заметить. Многого не понимаете. Я вовсе не собираюсь оставаться равнодушным зрителем. Придется вмешаться.

- Ни я, ни мои друзья этого не просили.

- Согласен.

- Тогда ваша позиция по меньшей мере странна. Не каждый потерпит, чтобы в его личные дела вмешивались посторонние люди.

- Все верно. Но я говорю не о каждом, а о вас - советских студентах, комсомольцах. Кстати, сами же соглашались с доводами своего товарища: нельзя, мол, стремиться к одной общей цели, отвернув друг от друга физиономии. Эх, ребятки, не понимаете вы, как обидно глядеть на эту мышиную возню... Столько настоящих дел, а вы тут Гамлетов разыгрываете!

- Итак, каков же вывод? - иронически спросил Журавлихин.

- Привести их сюда.

Женя уже не скрывал улыбки.

- Это приказ?

- Если хотите - да.

- По какому праву?

- По праву старшего товарища. Этого вам достаточно?

Журавлихин медлил с ответом. Лева Усиков, когда пришел на фабрику красок, воспользовался правом советского гражданина. Но дело было государственное, общественное, а не личное. В данном случае "старший товарищ" явно злоупотребляет своим правом.

В осторожных выражениях Женя все это ему высказал.

- Вы мне, ей-богу, нравитесь, - рассмеялся собеседник. - Чудесная непосредственность и уйма заблуждений! Будем знакомиться. - Он протянул руку. - Набатников Афанасий Гаврилович. Профессор. Физик.

Женя робко пожал его горячую ладонь и назвал себя. Беседа оживилась. Набатников говорил, что для него не так уж важно прекратить ссору двух задравшихся петушков. "Чепуха все это, милый друг, чепуха". Но разве можно мириться с явным несовершенством характеров? Именно об этом вспоминала Надя, встретившись с Женей на площадке высотного здания. Значит, не случайно возникает вопрос у самых разных людей о переделке не только сознания, но и характера. Его надо воспитывать всерьез. Нельзя же в коммунистическое общество тащить с собой груз старых привычек и, что не менее вредно, скверный характер.

- Хлам надо оставлять на старой квартире, дорогой друг, - резонно заметил Набатников.

С этим, конечно, соглашался Женя, но не мог пожаловаться на плохое воспитание. Еще бы! Школа, комсомол, пример старших.

- Все равно мало, - сказал профессор. - Каждый настоящий человек должен заниматься вашим воспитанием.

- Именно моим?

- Да, и вашим. Не могу видеть равнодушных людей. Идет по улице двенадцатилетний малец и важно дымит папиросой. Не всякий обратит на это внимание. Скажем, и вы в том числе.

- А что же вы делаете?

- Ничего особенного. Беру у него изо рта папиросу и бросаю в урну. Надо, чтобы так поступали все. Конечно, это не единственный способ борьбы с курением ребятишек, но, поверьте, очень простой и действенный.

С интересным человеком встретился Женя. В Набатникове сочетались резкость и прямодушие. Он не поучал, а попросту делился опытом большой прожитой жизни, и это доставляло ему удовольствие, - так, во всяком случае, казалось Жене. Впрочем, он не ошибался.

Как всякий настоящий человек, Набатников ненавидел равнодушных. Он приводил самые обыкновенные жизненные примеры, встречающиеся на каждом шагу. Так, он рассказал, что перед отплытием "Горьковского комсомольца" наблюдал, как на соседнем дебаркадере производилась посадка на камский пароход. Толчея, шум, крики. А все почему? На палубе около сходен стояли ящики и наполовину загораживали проход. Люди с вещами протискивались буквально в узкую щелку. Чего проще перенести ящики в сторону? Но люди из породы равнодушных не видели этого, не хотели замечать ни толкотни, ни беспорядка. Набатникову стало обидно за пассажиров.

- Пошел на жертву, - весело говорил он. - Втиснулся между какими-то двумя сундуками, и мое бренное, хилое тело толпа внесла на палубу. Дальше было самое простое: двухминутный разговор с помощником капитана, ящики убрали, и люди не спеша, гордо, как им и подобает, прошествовали на палубу. Любопытная деталь! Помощник капитана удивился, узнавши, что я не еду с ними, а тороплюсь на другой теплоход. "Чего же вы старались, чудак человек?", - хотел он сказать. По глазам видел... А надо сделать, чтобы никто не удивлялся такому вмешательству.

Вспомнил Набатников и другой свежий пример. Утром зашел он в ресторан позавтракать. Ресторан на теплоходе прекрасный, крахмальные скатерти, все как полагается. Сосед по столу посмотрел стакан на свет, вздохнул и стал вытирать его салфеткой. Стакан был плохо вымыт, с грязными подтеками, но попал к человеку равнодушному. Не хотелось ему разговаривать с официантом, наплевать на все: пусть и завтра и через десять лет подают грязные стаканы. А это так и будет, если мы из-за чистоплюйства промолчим, вместо того чтобы кому нужно напомнить, что всякое дело требует любви и внимания.

- Это, так сказать, к вопросу о равнодушии. - Набатников достал большой цветной платок, вытер вспотевший лоб. - Теперь докладывайте - и, главное, без утайки, - что же случилось с вашим аппаратом.

Журавлихин не мог, да и не хотел отступать. Профессор, несмотря на непрошеное вмешательство в их личные дела, Жене понравился. Он смотрел на него с восхищением, как всегда при встречах с интересными людьми.

Стараясь не отвлекать внимание Набатникова на второстепенные детали. Женя рассказал ему о пропаже аппарата, о том, как тот попал на Химкинский вокзал, а потом и в Горький. Чувствуя интерес профессора. Женя подробно изложил особенности устройства "Альтаира" и уже перешел к вопросу его применения.

- Погодите, милейший! - перебил Набатников. - Какой у вашего "Альтаира" объектив? Широкоугольный? То есть я хочу спросить - захватит ли он панораму? Ну, скажем, вид горного хребта?

Женя пояснил, что объектив аппарата можно заменить на любой. Это вполне удовлетворило Набатникова, и он пожалел, что раньше не подумал о передатчике вроде "Альтаира".

- Не учел, что именно такой еще нужен. Теперь уже поздно. Обидно... - Но вдруг оживился: - Впрочем, вот какое дело. Одолжите нам аппарат на денек-другой...

Просьба Набатникова радостно взволновала Женю. Мало ли для каких опытов понадобился профессору "Альтаир"! Уже представлялось, что аппарат выходит на широкую дорогу, что будущее его огромно. Но Женя сразу сник и лишь развел руками.

- Его еще нет.

- Найдете, - спокойно сказал профессор. - Конечно, если не перессоритесь окончательно.

На вопрос, далеко ли он едет, профессор ответил, что у него выдалось свободное время, решил отдохнуть и, главное, посмотреть Волго-Донской канал. Потом прямо из Ростова вылетит к месту командировки.

- А вы куда направляетесь. Где решили выходить?

- Ничего не известно, - признался Женя упавшим голосом. - Все зависит от принятой передачи. Она и подскажет. На всякий случай билеты взяли до Куйбышева. Возможно, выйдем у Жигулей. Там высоко - триста метров. Для нас это самое важное.

- Занятное путешествие. - Набатников быстро оглянулся и заметил Усикова.

- Я не помешаю? - смущенно спросил тот, не глядя на профессора. - Мне Жене надо сказать...

- Говорите, не стесняйтесь. Тащите вашего обидчивого друга. Разговор будет общий. Что это у вас? - профессор указал на карман Левы. - Особая мода?

Усиков испуганно взглянул вниз. Сквозь карманы его парусиновых брюк проступила краска, один из них был малиновый, другой ядовито-зеленый.

Как же так? Он ведь предупреждал. Лева растерянно достал из кармана цветной пакетик, завернутый в целлофан. Теперь ни за что не отмоется.

Сокрушенно качая головой, держал он в руках редкий образец несмываемой краски и не знал, что с ним делать.

"Горьковский комсомолец" подходил к пристани. Воздушные винты были выключены, теперь работали только подводные, - так удобнее маневрировать.

Профессор и студенты стояли на противоположном от пристани борту, поэтому не заметили, как теплоход вплотную прижался к дебаркадеру.

От толчка Лева пошатнулся. Пакетик с краской выскользнул из рук и упал в воду.

Усиков, не раздумывая, перемахнул за борт. Никто не успел его удержать.

Ветер уносил пакетик в сторону. Левка пускал пузыри. Он почти не умел плавать, еле держался на воде, но все же пытался догнать пакетик, удаляясь от спасательного круга, который ему бросили. Краска быстро растворялась. Ярко-малиновые струйки побежали по волнам.

Женя неуверенно перенес ногу через борт, но профессор оттолкнул его.

- Куда вы? Тут надо умеючи. Держись, молодец! - крикнул он, сбрасывая пиджак.

- Нельзя, нельзя! Краска не отмывается... - захлебываясь, взвизгивал Левка. - Я сам...

Взметая вверх снопы малиновых брызг, хватал он коварный пакетик. Издали казалось, что человек плавает в сиропе.

Быстро спустили шлюпку. Матросы стали тащить его из воды. Но, к их удивлению, утопающий не давался в руки, кричал, чтобы люди к нему не притрагивались, пока он не схватит пакетика.

С большими предосторожностями - не измазать бы кого проклятой краской Усиков неловко влез в лодку.

Когда он добрался до своей каюты и взглянул в зеркало, то чуть не упал без сознания. На него смотрело странное красноволосое существо с лицом ирокеза.

* * * * * * * * * *

Афанасий Гаврилович Набатников сидел в ногах на Левкиной постели и ждал, что этот сумасшедший парень может сказать в свое оправдание.

В двухместной каюте было тесно. Основную ее кубатуру занимал профессор, напротив сидел длинноногий Женя. Левка разлегся по-барски, поэтому Митяю пришлось буквально прижаться к стене. Ясно, что он не одобрял глупую Левкину выходку, но, если честно признаться, ведь не каждый бросится в воду, не умея плавать. Смутное чувство жалости пряталось где-то в душе. Левка лежит растерянный, притихший, краснолапый, как гусь.

- Ну и пусть глупо, - устало соглашался он, объясняя свой поступок профессору. - Но вы не знаете, что это за краска! Вся Волга от Горького до Куйбышева была бы полна действительно красной рыбой.

Со слов изобретателя Лева рассказал о краске. Ничтожная крупинка ее, растворенная в тоннах воды, окрашивала живую материю в густой, яркий цвет. Стоило во дворе фабрики полить клумбу, куда случайно попала микроскопическая крупинка этого красителя, как через несколько дней все цветы приобретали уже другой, не предусмотренный природой оттенок. Краска вместе с водой всасывалась корнями растений.

- Так получились голубые розы, зеленые левкои, лиловые настурции. Я их видел, - говорил Усиков, приподнявшись на локте. - Вот это краска! А ее практическое значение?

- Вполне можно представить, - отозвался Афанасий Гаврилович, поудобнее размещая свое большое тело на узком диване. - Вместо многих тонн красок, перевозимых в железных бочках, потребуются крупинки в стеклянных баночках. Кстати, вы говорите, что они безвредны?

- Производились опыты.

- Я не биолог, но мне кажется, краска эта поможет проследить ход рыбы, например, если окрасить некоторые достойные внимания науки экземпляры в разные цвета. Или вот, скажем, производится кольцевание птиц. Для того чтобы прочесть на кольце ее местожительство, птицу нужно поймать, А почему бы не выпускать красных журавлей? - говорил Набатников с легкой усмешкой. - За ними можно наблюдать в полете.

Лева страдал - и не потому, что денька три придется походить краснорожим. Это еще полбеды, а главное другое. Малиновые штаны с зеленым пятном у кармана сохли под потолком каюты, и вряд ли у Левы найдется смелости показаться в них на палубе. Ни Женя, ни Митяй помочь не могли - запасных брюк не было. Значит, надо выделять из скудного денежного бонда "поисковой группы" некоторую сумму на покупку хотя бы самых дешевых парусиновых штанов. Согласится ли Митяй? Скажет: "Ходи в малиновых. Сам виноват".

Вполне понятно, что расчетливого, бережливого Митяя не мог не волновать этот непредвиденный расход, но после сегодняшнего трагического происшествия он уже почти простил Левку, хотя и помнил насчет "амбиции" - об упреке абсолютно незаслуженном.

Митяй слушал разговор профессора с Левкой, и в нем проснулось ревнивое чувство. Левка без году неделю знает Набатникова и уже горячо обсуждает с ним, как можно устроить фильтры на фабрике, чтобы ни одна пылинка краски не попадала в речку. Об этом Левка не советовался с Митяем ни разу и - нате вам! - уже консультируется с посторонним, что показалось Митяю особенно обидным и несправедливым. Ведь у него было свое мнение насчет фильтров, он даже эскизы набросал. Само собой разумеется, что Гораздый не считал себя специалистом в химии красителей. Но почему же не помочь людям? Вдруг что-нибудь стоящее получится. Об этом ему и Женя сказал.

Неожиданно для самого себя Митяй понял, что Левка (при благосклонной поддержке Журавлихина) впутали его в это предприятие, что он, Митяй, подражает Левке и мог бы сам выступить в роли "инспектора справедливости", над чем всегда издевался. Напрасно Митяй себя успокаивал: дескать, тут нет ничего странного, обыкновенная техническая задача, почему бы над ней и не поразмыслить! Типичный кроссворд. Но Митяй не любил кроссвордов. Зачем растрачивать, как говорится, "драгоценную мозговую энергию" попусту? Он даже считал, что и шахматы пусть хоть умная, но все же игра. От этого названия никуда не денешься, игра - она всегда останется игрою, а Митяй создан для общественно-полезной деятельности, и игрушки тут ни при чем. Женя ему доказывал, что шахматы - это отдых. Митяй скептически улыбался. "Хорошенький отдых. После двух партий с сильным противником мозги чувствуют себя довольно скверно, будто ты вызубрил пятьсот английских слов". А если так, то мнение Митяя склонялось к тому, что слова учить полезнее, чем тратить время на игру. Пусть этим делом занимаются гроссмейстеры.

Нет, не игра ума привлекала Митяя, когда он делал эскизы электрических фильтров для фабрики красок и представлял себе реально существующую конструкцию нового фильтра для жидкостей, построенного по принципу дымоуловителей. Здесь было не все просто, вода с химическими примесями проводила ток, но Гораздый обошел это препятствие, как ему казалось, очень остроумно.

Сейчас не терпелось поделиться своим предложением с Левкой, но этот краснокожий индеец совершенно не замечал Митяя, обсуждая фильтры с Набатниковым. Говорилось об осмосе и диффузии, о размерах молекул, но, как был убежден Митяй, все это лишь затемняло существо дела, и непонятно, почему профессор физики ходит вокруг да около и не предлагает единственного правильного решения. Кроме того, Митяя крайне удивляло поведение Жени. Почему он, зная о его схеме, ничего не говорит, а только загадочно улыбается?

- Можно бы поставить электрический фильтр! - наконец сказал Митяй.

Искушение было настолько сильно, что он не выдержал и позволит себе вмешаться в спор.

- Электрический, говорите? - Афанасий Гаврилович повернулся к нему всем туловищем. - Давайте прикинем.

Митяй уже доставал наброски чертежей.

Глава 10

ВСТРЕЧИ НА ЭКРАНЕ

Спускались сумерки. Окно в каюте, где поселились Митяй и Лева, постепенно синело, будто даже в воздухе растворялась необыкновенная краска, принесшая столько неприятностей Леве.

Он ждал этого вечернего часа, когда, не опасаясь удивленных взглядов, можно было выйти на палубу. Пудра, кстати говоря, купленная на пристани Митяем, не скрывала фиолетового оттенка на лице невинно пострадавшего, да и чувствовать себя клоуном на манеже, когда к этому не имеешь никакого призвания, вряд ли кому понравится.

Лежа в каюте, Лева вспомнил один свой страшный грех во времена увлечения театральным искусством. Это было сравнительно недавно, когда в самодеятельных спектаклях клуба Химзавода Усикову, тогда еще шестнадцатилетнему, отводилась весьма скромная роль гримера. Он умел это делать в совершенстве, причем из маловыразительного лица героини Лева создавал, как он сам говорил, "чудо красоты".

Актрису никто не узнавал, она чувствовала себя неотразимой, играла уверенно и потом всячески благодарила "милого Левушку".

Готовился праздничный концерт. Группа девушек из балетного кружка должна была исполнять танец кукол. Усиков ходил за кулисами, ерошил вихры, "вживался в образ", считая себя почти постановщиком. Угловатые и смешные движения оживших кукол подчеркивались их внешностью: короткие платьица, торчащие косички. Значит, и грим должен быть соответствующий - кукольный. Лева заранее достал яркую краску - фуксин - и нарисовал на щечках первой из живых кукол аккуратные кружки.

Девушки почти все выразили свое недовольство, но опытный гример Лева Усиков доказал им, что таких кукол они могут видеть среди игрушек, выполненных искусными мастерами Дымковской игрушки, что именно такие красочные образы в духе старинной русской игрушки талантливые танцовщицы и должны создать на сцене... В общем, молодой художник-энтузиаст умел уговаривать, и все двенадцать "актрис" покорно стали в очередь, чтобы тот сделал на их лицах художественную роспись, достойную искусных мастеров.

Выступление прошло, как говорят, "с большим художественным успехом". Кукол вызывали несколько раз. Лева таял от благодарностей, девушки подбегали к нему, жали руки и говорили, что он почти гений.

Расплата пришла позже. Никакие ланолиновые кремы и вазелин не смогли снять аккуратно нарисованный румянец фиолетового оттенка. Слишком поздно в этом убедился сам гример, стараясь отмыть красные пальцы мылом и песком.

Исчез он вовремя. Девушки, кто со слезами, кто с гневными криками, бегали за сценой. "Давайте гримера! Где он прячется, проклятый мальчишка-злодей?" А "злодей" был уже далеко от клуба, быстро шагал по затихшим улицам, прислушиваясь и оглядываясь.

Целую неделю Усиков нигде не показывался, терпеливо наблюдая за своими лилово-красными пальцами, и только когда они приняли нормальный вид, пошел в клуб просить у девушек прощения. Девицы оказались жестокими. Уже играл природный румянец на их щеках. Простили бы несчастного парня - он перепугался больше всех. Но обиженные за покушение на их красоту любительницы балетного искусства настояли на отлучении Усикова от всех видов клубной деятельности. Леву перестали пускать в клуб.

Так бесславно кончилось увлечение Левы Усикова художественной самодеятельностью. Об этом он всегда вспоминал с горьким чувством, уверенный, что с ним поступили несправедливо. Нельзя столь жестоко карать за ошибки "технологического порядка". Он же не предполагал, что краска окажется такой стойкой.

Вот и сейчас, второй раз в жизни. Лева встретился с неприятностями, связанными с недооценкой химии красителей.

Митяй выходил на каждой большой пристани, но дешевых брюк для Левки не было. Предлагали суконные, коверкотовые, а бумажные исчезли. Говорят - спрос маленький.

Свое добровольное заточение Лева выносил мужественно. Митяй чаще всего бывал с Афанасием Гавриловичем, бродил с ним по палубе, вероятно обсуждая проект жидкостного электрофильтра.

Усикова беспокоило здоровье Жени. Видно, он простудился на берегу, сейчас лежит в соседней каюте и кашляет. Врач нашел у него обыкновенный грипп и прописал какие-то таблетки. Лева часто бегал туда с полотенцем, делая вид, будто только что встал и ходил умываться в пижамных штанах. Он же не покажется в них на палубе.

Каждый час Митяй тоже заходил к Жене, где вместе с ним и Левкой убеждался, что на телевизоре ничего не видно, - вероятно, теплоход с "Альтаиром" находится еще слишком далеко.

Усиков узнал от Женечки, что профессор беседовал с ним насчет "задравшихся петушков", но Лева не догадывался о теме разговора профессора с Митяем, который произошел несколько позднее. Впрочем, по поведению Митяя было видно, что ему вовсе не хочется вспоминать о некоторых, далеко не таких уж принципиальных разногласиях между ним и Левкой. Он стал заботливым и внимательным не только к Жене, но и к Леве, считая его тоже больным, приносил из буфета еду и настойчиво потчевал молоком, как при отравлении.

Вот-вот должен был включиться "Альтаир". Потушили свет. Сквозь решетчатые жалюзи тянулись бледные лучи, делили темную каюту на части, расслаивая темноту. На полу, на стене, на двери лежали параллельные светлые полосы.

На экране появилось изображение. Это особенно обрадовало Левку: ведь он ничего не видел на телевизоре с момента отъезда из Москвы. Темнела корма теплохода, над нею - шлюпка, слышался шум винта. Все было уже хорошо знакомо Жене и Митяю по предыдущим передачам, но Лева воспринимал эту передачу с волнением, как что-то новое, неизвестное.

Прежде всего, он обратил внимание на проплывающий берег. Можно ли определить место, где сейчас идет теплоход? Но было темно, и только огоньки подсказывали, что здесь на берегу - рабочий поселок или маленькая пристань. А возможно, это светились окна колхозных домов.

Женя увеличил усиление, подстроился точнее, и конструкторы "Альтаира" увидели людей, разместившихся на ящике. Их было трое. Трудно различались лица, костюмы. Все скрадывала темнота. Но через минуту стало ясно, что на ящике сидели мужчины.

- Тут она мне и ответила, - сказал один из них после некоторого молчания: - "Если ехать в деревню, то вместе". Она учительница, а я раньше комбайнером был. Конечно, доказываю: дескать, в Москве у тебя работа хорошая. К тому же отцу ее квартиру дали в новом доме. Говорю: "Куда ехать? Район отстающий, колхозы там слабые. На первых порах трудновато будет, Я еще сам человек неустроенный..." Слышать ничего не хочет. "Ах, коли так, забудь про меня навеки. Мне такая любовь не нужна".

- Характерная, - сказал сосед, зажигая папиросу.

- Зря говоришь, - возразил третий собеседник. - Она по справедливости поступает. Если любовь, так уж настоящая. Полюбила - должны ехать вместе. Вот я в книжках читал, да и люди говорят, что разлука для любви самая хорошая проверка. А я - особого мнения и держусь его крепко. Вместе на деле надо любовь проверять. На трудностях, на горе и радости. Почему только на ожидании? Правильная твоя девушка.

- Ну, и как же? - спросил сосед с папиросой. - Расстались?

- Нет, едет в пятой каюте.

Собеседники рассмеялись, встали и пошли вместе с влюбленным, вероятно в пятую каюту, порадоваться чужому счастью. Нет, не чужому, счастье для них становилось общим!

Студенты глядели на экран, и им тоже было радостно от сознания, что глаз "Альтаира" подсмотрел, а микрофон подслушал эту обыкновенную сценку в жизни советского человека. И казалось ребятам, что экран сейчас светится особенно ярко и корма теплохода освещена не фонарем, а солнцем, будто еще повторяет громкоговоритель счастливые простые слова.

...Пять минут - недолгий срок. Но за это время конструкторы "Альтаира" успевали увидеть и услышать многое. Как в фильме, смонтированном опытным режиссером, на экране телевизора появлялись все новые и новые кадры.

На корме парохода спорили два старика, представители почти что родственных профессий, - наборщик и библиотекарь. Оба ехали к ставропольским нефтяникам. Один нашел себе работу в многотиражке, другой - в местной библиотеке.

В Сталинград спешил "заслуженный мастер подводных глубин", опытный водолаз. Он убеждал тоненькую девушку, тоже мастера своего дела, бригадира маляров, что его всегда привлекала профессия маляра, с чем Лева, например, не мог не согласиться. Великолепное, красивое дело! Строится ли дом, Дворец культуры, школа, наконец самая большая в мире гидростанция - кто заканчивает строительство? Маляр. И вот эта самая обыкновенная девушка взмахнет в последний раз кистью, скажем, отделывая входную дверь генераторного зала и, как бригадир маляров, доложит своему начальнику: "Строительство гидроэлектростанции закончено".

К сожалению, из всех их разговоров друзья не могли понять, где сейчас находится теплоход. Люди стремились скорее попасть - кто в колхоз, на целинные земли, кто на стройку, к нефтяникам, всюду, где начиналась их новая жизнь. Все мысли их были там, говорили только об этом, и никто не интересовался названиями пристаней, мимо которых они проезжали.

Опять и опять включался "Альтаир", но сведения о том, где он сейчас находится, были чересчур скудны.

Некоторые из пассажиров проводили отпуск в поездке по Волге. Другие, особенно волжане, считали, что водным путем удобнее добраться к месту новой работы, принимая во внимание свой большой багаж. Люди ехали всей семьей, надолго и всерьез, - приходилось брать с собой и диваны и корыта. Жизнь должна быть нормальной, хозяйственной, зачем же отказывать себе в удобствах, коли нет в том особой необходимости!

На корме теплохода против "Альтаира" стоял одинокий фикус, листья его вздрагивали, будто от холода. Рядом - пузатый самовар, завернутый в скатерть, труба от него, гладильная доска, зеркало, утюг. Все вещи, а вместе с ними и домашний уют, перекочевывали в полном порядке.

Студенты-путешественники старались определить местоположение теплохода по каким-либо косвенным признакам. Они изучили весь путеводитель, знали, что некоторые пристани славятся копченой стерлядью, другие - раками или ранними яблоками, но дело было ночью, и пассажиры об этом не говорили.

Надо было принимать решение. Куда же, в конце концов, ехать? На какой пристани выходить? Долго спорили, и Женя подвел итог.

- Мне думается, надо встречать теплоходы в Куйбышеве, - откашлявшись, сказал он и еще плотнее закутался в одеяло. - Там наверняка мы найдем ящик.

Лева обрадовался: то же самое предлагал и он.

- Я очень хорошо представляю себе место, где стоит наш ящик. Примерно метрах в пяти от кормового флага. С левой стороны.

На губах Митяя показалась едва заметная улыбка.

- Странно! Наши взгляды сходятся... - Он порылся в кармане и вытащил какой-то рисунок. - Нет, не то. Это я фильтр для краски раздраконивал. Пошарил в другом кармане. - Опять не то. Вычисления Афанасия Гавриловича.

Наконец Митяй нашел нарисованный им план кормы теплохода и расправил его на диване.

- Вот, глядите, - он отметил ногтем предполагаемое местоположение ящика. Здесь аппарат. А это расстояние в метрах до шлюпки. Думаю, что рассчитал точно.

Журавлихин рассматривал план, довольный, что Митяй позабыл о ссоре с Левой. Нечего спорить и упрекать друг друга, когда впереди столько дел.

После подробного обсуждения пришли к общему решению: надо ехать до Жигулей.

- А теперь покажи, что у тебя получается с фильтром, - спросил Лева, по праву считая себя инициатором этой затеи.

Не все нравилось Усикову в проекте Митяя, многое еще оставалось недоработанным и сырым, однако авторитет профессора Набатникова - он в основном одобрил идею Гораздого - удерживал Леву от серьезных критических замечаний. Кроме того, не хотелось ссориться: Митяй - ведь он очень обидчивый.

Передавая ему чертеж, Лева польстил:

- Я всегда говорил, что в тебе, Митяй, скрываются задатки гения. Ты, Женечка, побудь здесь, а мы поищем Афанасия Гавриловича, пусть он это лично подтвердит.

Лева и Митяй направились было к двери, но Женя остановил их:

- Минутку, ребята. - Он посмотрел на часы. - Попробуем проверить еще одно гениальное открытие.

Усиков погасил свет и насмешливо спросил:

- Хочешь установить рекорд дальности приема Московского телецентра?

- Бери выше. Я же рассказывал, что вчера принимал передачу с неизвестной планеты, населенной собаками. Преобладающий костюм - фраки.

- Странный мир! Собаки носят фраки... - с завыванием проскандировал Левка, подражая манере чтения многих поэтов.

Женя запомнил волну, что вчера принимал, и настроил на нее телевизор.

Экран мгновенно осветился. Лева, затаив дыхание, дрожал в предвкушении чего-то необыкновенного. Из разрозненных темных пятен постепенно складывалась прыгающая картинка.

Смотреть, как Женя нестерпимо медленно крутит ручки, Лева просто не мог. Страшно хотелось поскорее остановить бегающие полосы и смыть туман с непонятного изображения.

- Оставь! - рассердился Митяй, когда нетерпеливый Лева протянул руку к телевизору.

На экране появляется довольно четкая картина. Ночное пустынное поле. Какие-то звери с остроконечными головами, безносые и безротые, с черными провалами глаз, безмолвно двигаются на зрителя, держа в щупальцах горящие факелы. Звери идут шеренгами, поддерживая точное равнение; в этой неслышной их поступи чувствуются тайная злоба и трусость. Они оглядываются, будто за ними кто-то идет по пятам. Смотрят с экрана пустыми дырами, как глазницами черепов. Остроконечные головы покачиваются в такт шагам.

Звери удаляются и тащат за собой на веревке черную бесформенную массу, чем-то напоминающую человеческую фигуру. Голова подпрыгивает на камнях.

Лева закрыл глаза от неясного страха. Никогда он не был трусом, но его впечатлительная натура попросту не могла вынести этого дикого, отвратительного зрелища. Достаточно он начитался всяких вымыслов о жизни на разных планетах. Романисты придумывали фантастических марсиан с огромными головами и щупальцами, глазастых морлоков - ночных диковинных существ, питающихся кровью своих собратьев. Со страниц таких книг смотрели на Леву гигантские пауки с острыми клювами, летучие мыши с грустными человеческими глазами, прозрачно-студенистые жители Сатурна и летающие ящеры - мыслящие хозяева Венеры. Всех их досужие выдумщики наделили звериными инстинктами и скверным характером, оставляя только за человеком гуманность, простодушие, любовь ко всему живому и справедливости.

Немудрено, что Усиков с самого раннего детства представлял себе каких-нибудь Марсиан отвратительными, злыми существами с характером гиены. Не потому ли чудовищная картина на экране телевизора заставила Леву серьезно задуматься над шуточным предположением Жени, будто он принимал ее с другой планеты, тем более что, рассуждая теоретически, такой прием вполне возможен?

Экран потускнел, и сколько Женя ни настраивался, изображение не появлялось.

- Межпланетное телевидение, - сказал он, щелкая выключателем. - Интересно, кем оно организовано - псами или остроголовыми?

Сказано это было с небрежной усмешкой, так как, невзирая на теоретические обоснования, сделанные им еще в прошлый раз, трезвый голос рассудка все же не допускал столь фантастической мысли, как существование телецентров на других планетах.

- До сих пор не могу прийти в себя... - пробормотал Лева, стирая пудру с потного лица. - Если бы я не верил в технику, то подумал бы, что это сон, мистификация.

Митяй усмехнулся его детской наивности.

- Ничего особенного. Земная передача.

- Ты с ума сошел! - рассердился Левка, ударив себя кулаком по колену. Человек не может дать такой власти ни собакам, ни зверям. Да и нет таких зверей на земле. Человекообразные-остроголовые... Может, встречались в... этой самой... ну, как ее?.. мезозойской эре? - Он в задумчивости потер лоб. - Нет, не припоминаю. Вероятно, профессор знает.

- Глупо спрашивать, - сказал Митяй, испугавшись, что Левка сейчас же побежит к Набатникову. - Не вздумай ему рассказывать - стыда не оберешься!

Лева смешно вытаращил глаза.

- Но почему же?

- А потому! - оборвал его Митяй. - Нечего к серьезному человеку с ерундой лезть. Ведь это бред собачий, причем в буквальном смысле.

- Ты же ему свои чертежи показывал? - не удержавшись, съязвил Лева.

- Спасибо за сравнение! - вежливо поклонился Митяй.

- Прости, больше не буду, - Лева боялся, что снова возникнет ссора. Шуток не понимаешь...

- Нет, твоего остроумия.

- Довольно болтать! - поморщившись, сказал Журавлихин. - Устал я от ваших пререканий. Идите на палубу. Скоро большая пристань.

- Идем вместе, Женечка, - лисой подкатился к нему Лева. - Вечер теплый, закутаем тебя. Надо же воздухом подышать.

- Ладно, идемте. Уговорили.

- Ты бы хоть напудрился, - предложил Митяй, рассматривая малиновое лицо Левки. - Да нет, пожалуй, ничего. Подумают - загорел, кожа слезает.

Лева зашел в свою каюту и там, двигаясь перед зеркалом взад и вперед, примерял кепку Митяя, рассчитывая найти такое положение под лампой, где бы тень от козырька закрывала все лицо. Он помнил, что на палубе горели верхние матовые плафоны.

Свежий ветер гулял по палубе. Женю с накинутым на плечи одеялом Митяй повел с подветренной стороны. Придерживая кепку, Лева шел рядом.

Профессора они нашли на скамье неподалеку от кормы.

- Наконец-то! - обрадовался он. - А я жду, волнуюсь, как мальчишка... Были передачи?

- Да, - ответил Женя. - Ничего они не могли подсказать. Но почему же вы не зашли?

- Не имею права. Серьезным испытаниям мешать нельзя. Садитесь, ребятки, сказал он, похлопывая руками по скамейке. - Проведем небольшую научную конференцию.

После того как были разрешены некоторые технические вопросы, профессор поинтересовался, что ребята увидели на экране.

Женя прежде всего вспомнил старика, который едет на новое место работы. Неугомонный человек!

- Есть у кого поучиться, - усмехнулся Набатников. - Много я видел стариков. Как правило, работают здорово.

Женю почему-то задело это замечание, Митяя тоже. Усмехнувшись в кулак ладно, мол, поучимся, можно и не повторять лишний раз, - он промолчал, а Женя попробовал возразить:

- Опять отцы и дети? Ясно, мы должны учиться у вас. Но разве мало сделала советская молодежь? Есть достойные примеры.

Набатников положил руку ему на плечо.

- Во-первых, рано вы меня записали в старики: прожил каких-нибудь полвека, еще столько же осталось. А во-вторых, с молодых и спрос другой.

Он говорил ребятам не очень приятные для них вещи. Говорил, что есть кое у кого из молодых превратное представление о правах и обязанностях гражданина. Люди старого поколения дали молодежи очень многое. В трудные годы отрывали у себя последний кусок. Права молодым даны огромные, таких нет и не было ни у одного молодого человека капиталистического мира. Молодежь активно пользуется своими правами, но не всегда хорошо помнит обязанности. Скрепя сердце ребята согласились с этим.

Провожая взглядом проплывающий мимо караван судов, Набатников говорил:

- Не думайте, что перед вами сидит недовольный, брюзжащий старик, обремененный годами и болезнями. Старики всех эпох привыкли жаловаться на молодежь. "Ах, эти нынешние!" - шамкая беззубым ртом, твердили они, завидуя молодости и здоровью. А я нисколько не завидую. Желаю и вам прожить такую интересную, полную жизнь, какая выпала на мою скромную долю. Да и впереди есть чему порадоваться. Говорю я с вами по душам, как с друзьями. - Широко раскинув руки, он обнял ребят. - Думаю, что не обидитесь. Так вот, насчет обязанностей. Не могу сказать, чтобы вы их не знали. Хорошо учиться, хорошо работать, быть достойной сменой - все это известно вам с детства. Но ведь этого мало. Мне иной раз представляется высокое, уходящее в небеса здание. На самый верх поднимаются уже последние камни, их надо обтесать, отшлифовать, чтобы сияли они в веках. А я вроде каменщика. Хочется мне самому шлифовать камни, да так, чтобы ими любовались потомки. Но бывает и по-другому: приходится заниматься грубой работой, не шлифовать, а обтесывать камни, если над ними трудились нерадивые, равнодушные люди, каких еще много встречается. Значит, всем нам придется обтесывать не только камни, но и человеческие характеры. Некоторые психологи утверждают, что юности свойствен эгоизм - черта характера сомнительной ценности. И действительно, кое-какие эгоистические наклонности свойственны многим из вашего брата.

- Какие, например? - спросил Женя.

- По-моему, одной из обязанностей молодого человека является постоянная самопроверка, с достаточным ли уважением он относится к окружающим. Приведу пример. Часа два назад в тихую гостиную, или, как ее здесь называют, салон, вошла группа молодых экскурсантов. Веселые ребята, чудесные. Но они никого не замечали, что говорило о полном неуважении ко всем, кто там сидел. До этого люди играли в шахматы, читали, ужинали, спокойно разговаривали. И вдруг в этот тихий мир ворвалась ликующая молодость. Однако, как это ни странно, никому она не показалась особенно обаятельной. Ребята были увлечены лишь друг другом. Им было весело. Хохотали над своими остротами, прямо надо сказать, не очень умными, пробовали петь. Они были эгоистами и считали себя там единственными хозяевами. Но ведь дело в том, что молодежь должна чувствовать себя хозяевами Земли - именно так, с большой буквы, - а не гостиной теплохода.

- Вы абсолютно правы, - сказал Лева, подвигаясь ближе. - Такие случаи можно видеть в троллейбусе, в пригородном поезде, всюду. Но ведь это идет не от того, что... это самое... ребята не уважают старших, а просто их никто не останавливает.

- Значит, опять виноваты равнодушные люди, - разводя руками, заявил Афанасий Гаврилович.

- А сами-то вы предупредили ребят? - спросил Митяй.

- Неукоснительно. Но память у них короткая. Стоило мне уйти, как опять пошел дым коромыслом. - Профессор вздохнул. - Пришел помощник капитана и голосом, не предвещающим ничего хорошего, предложил ребятам спуститься на нижнюю палубу. Ребята подчинились, а получилось скверно, обидно за них. Нельзя же, чтобы молодой человек нашего великого времени, бывая в общественных местах, признавал авторитет только администрации и милиционера.

О многом говорил в этот вечер профессор Набатников. Он был искренним другом юности, но другом требовательным, а подчас и жестоким.

Несмотря на свой почтенный возраст, Афанасий Гаврилович горячо любил общество молодежи, - ходили вместе на лыжах, бродили по горам. Любил острое словцо, и часто его звучный хохот разносился по парку, где, сидя на скамейке, он подолгу беседовал со своими молодыми друзьями. Любил живую, задорную песню, смелую шутку, серебристый девичий смех. Любил все, что выражало непосредственность, свежесть и радость юности.

Но всему свое место и свой час. Люди работают, думают, отдыхают. После гула и грохота заводского цеха, гудения турбин, стука отбойных молотков, шума улицы, автомобильных гудков тишина - большое счастье. Набатников напоминал ребятам, что есть целые институты, занимающиеся тишиной. Сотни ученых работают над тем, чтобы создать бесшумные шестеренки, неслышные станки, моторы, машины. Они изучают шумы городских улиц, ткацких фабрик, заводских цехов. Многие миллионы государственных средств идут на то, чтобы сделать бесшумные поезда, трамваи, автобусы. Строители все время придумывают новые звукоизолирующие материалы для перегородок в домах. Инженеры строят совсем бесшумные лифты и эскалаторы. Врачи изучают влияние шумов на работоспособность и здоровье людей. Все это делается ради покоя советского человека. Нам дорог его труд и отдых.

- Так почему же в бесшумные вагоны или, как здесь, в тихие залы теплохода, где для защиты от внешних шумов поставлена специальная звукоизолирующая обшивка, - говорил профессор, - врывается вдруг такой грохот, визг и смех, что при измерении интенсивности этих звуков особыми приборами стрелки их прыгают за шкалу! Видно, техника тут ни при чем. Может, ученые зря занимались этим бесполезным делом? Не думаю, - тут же отвечал он. - Надо защищать дорогую нам тишину и от моторов и от веселых молодых людей с эгоистическими наклонностями.

Слушая Афанасия Гавриловича, Лева Усиков беспокойно ерзал на скамейке. Кому же приятно, когда на тебя показывают пальцем. И ему вспоминались разные случаи. Например, забывая о присутствующих в вагоне пригородного поезда, он горячился, спорил с Митяем. А в это время рядом с ним сидела пожилая женщина и болезненно морщилась. Вероятно, у нее болела голова или ей было просто стыдно слушать глупый, бесполезный спор.

"Ведь то, что ребятам кажется верхом совершенства и остроумия, другие люди, постарше, поопытнее нас, оценивают совсем иначе", - подумал Лева, и ему стало совестно за многие свои поступки, в которых раньше не видел ничего худого.

Часто он "работал на зрителя", как это делают маленькие дети, заметив, что за ними наблюдают. В том же пригородном поезде, среди веселых друзей. Лева сыпал шуточками, говорил нарочито громко, чтобы все слышали. Оглядывался по сторонам: вот, мол, какой я интересный и остроумный! Но это никого не трогало.

Наконец один старичок, сидевший с газетой напротив, вежливо спросил: "Молодой человек, до какой станции вы изволите ехать?" Лева ответил. Оставалось еще примерно полчаса пути. Старичок вздохнул и отвернулся. Вспоминая об этом случае, которому тогда не придал значения, Лева лишь сейчас почувствовал, как прав Афанасий Гаврилович.

- Видно, нам вежливости не хватает.

- Вежливость - это не то слово, - резко отчеканил Набатников. - Вы еще скажете - хороший тон. Я говорю о первейших обязанностях молодого гражданина, о правилах его поведения. Есть, конечно, невежливые парни, вытирают нос рукавом и громко чавкают за столом. Это дело воспитания в семье. Но когда речь идет о поведении этого парня в общественном месте, то, извините, дорогой мой, это не называется вежливостью. Тут воспитанием должно заниматься уже само общество, а не только мама и папа.

Афанасий Гаврилович нервно застучал ногой. Разговор его взволновал, он никак не мог успокоиться и так же резко продолжал:

- Конечно, настанет такое время, когда я, уже дряхлый старик, с палочкой войду в трамвай - и сразу, как по команде, десятки юношей и девушек вскочат со своих мест, предлагая мне сесть. Пока это делают немногие, а некоторые стыдливо отворачиваются к окну. Настанет время, когда шустрый паренек не будет отталкивать меня от кассы в кино. Юные футболисты не станут гонять мяч у меня под окном, когда я работаю. Поздно ночью я буду крепко спать, зная, что милые юноши и девушки не разбудят меня крайне важным сообщением, что "нельзя рябине к дубу перебраться". Настанет такое время. Но, простите меня, я хочу спать сейчас, пока не напала на меня старческая бессонница... Вы скажете - есть правила. Мой покой охраняет милиция. Все это верно. Я слышу в окно, как вежливый милиционер предупреждает веселую компанию. А мне стыдно за них и за нас самих. Плохо мы следим за вашим поведением, молодые друзья. Иногда мне кажется, что об этом надо много писать и в газетах и в книгах... Мы хотим видеть нашу смену совершенной во всем.

Набатников замолчал, всматриваясь в розовую полоску на горизонте. Она как бы перерезала надвое ряды бесформенных темных туч.

Собирался дождь. Ветер принес на палубу несколько крупных капель. Афанасий Гаврилович собрался уходить, и Женя пригласил его посмотреть передачу "Альтаира". Он надеялся, что опыт и наблюдательность такого человека, как Набатников, будут полезными в поисках аппарата. Мало ли по каким данным профессор сможет определить местоположение теплохода. К сожалению, в каюте нельзя было развернуть громоздкую направленную антенну, чтобы с ее помощью определить, откуда приходит сигнал, а поэтому трудно узнать, обогнал ли "Горьковский комсомолец" своего тихоходного собрата.

Профессор сразу же согласился. Ему, как он говорил, попросту не терпелось увидеть передачу с "Альтаира".

- Наконец-то я получил официальное приглашение, - шутил он, направляясь в каюту студентов. - Демонстрируется новая телевизионная техника. Поехал отдыхать, смотреть на волжские закаты, любоваться полетом чаек, слушать соловьев у Жигулей, а тебя опять тащат в лабораторию. Нет, братцы мои, не жалуюсь. Так и должно быть, жизнь без техники невозможна. Мы-то к ней привыкли. И люди, которые ее не любят, не понимают, нам кажутся ихтиозаврами.

- Таких я что-то не видел, - возразил Женя, открывая дверь каюты и включая свет.

- Есть чудаки, - сказал профессор, усаживаясь на диван. - Свою неграмотность они прикрывают глупейшими рассуждениями о разных склонностях характера, о любви к живой природе, будто широкое развитие техники находится с ней в противоречии. А я соловьев ходил слушать на Тверской бульвар. Это, как вам известно, центр Москвы. Снуют машины и троллейбусы. Милиционер через громкоговоритель регулирует уличное движение. Проносятся в воздухе реактивные самолеты... А на бульваре цветут липы и левкои, матери возят в колясочках детей... И вот поздним вечером, когда станет потише, поет, заливается на все лады московский соловей. Понимаете - московский! Не мешает ему наша, советская техника, привык он к ней, не то что иные бородатые чудаки.

На экране, как и должно быть, если позволяет расстояние до передатчика, появилось изображение. Не нужно было особенно точно настраиваться, так как мощность сигнала оказалась не маленькой. Видимо, "Альтаир" находился не так уж далеко.

- Хорошая четкость, - определил профессор, рассматривая неподвижную картинку.

Митяй почесывал затылок и не мог понять, что же случилось с изображением.

Ребята привыкли видеть висящую лодку, кусок кормы, мачту для флага, угол ящика. Сейчас ничего этого не было. Объектив "Альтаира" показывал пустынную палубу, освещенную лампочками. Они вытянулись цепочкой и пропадали где-то далеко, в глубине экрана. По борту строгим рядом белых пик выстроились тонкие трубки, поддерживающие крышу над палубой.

- Повернули ящик! - с досадой воскликнул Усиков. - Теперь берега совсем не увидишь.

Митяй догадался об этом раньше Левки и забеспокоился всерьез. Он не верил, что местоположение теплохода можно определить по разговорам пассажиров и другим признакам. Только своим глазам верил Митяй, надеясь увидеть на экране четкую вывеску с названием пристани. Вот это доказательство! Все остальное, особенно Левкины домыслы, не принималось им в расчет.

Почти на всех пристанях суда загружались ящиками, тюками, корзинами. Не хватало места - заполнялись нижние палубы. Так было и сейчас. Пришлось потесниться. Ящик с аппаратом прижали к самому борту, чтобы уложить рядом другой груз. Хорошо, что объектив "Альтаира" видел палубу. Ящик с прорезанным в нем отверстием могли бы повернуть иначе, то есть объективом к стенке другого ящика.

- Кто-то идет! - негромко сказал профессор, увлеченный новой для него техникой.

Не каждому приходится видеть тайную передачу телевидения. Пассажир, идущий по палубе, не мог даже предполагать, что за ним наблюдают, причем не из окна соседней каюты, а совсем с другого теплохода, который плывет за десятки километров отсюда.

Человек медленно шел навстречу объективу. Вначале была видна только его расплывчатая фигура - силуэт не в фокусе на матовом стекле фотокамеры. Затем, по мере его приближения к ящику, четкость повышалась, исчезла расплывчатость линий, уже можно было рассмотреть пышные, курчавые волосы, освещенные лампами сверху. Но вот человек подошел совсем близко. Яркая лампа светила ему прямо в лицо.

- Багрецов! - прошептал Женя.

Сомнений не было. Высокий худощавый парень. Криво завязанный пестрый галстук. Плащ, небрежно висящий на руке. Наивные и вместе с тем грустные глаза. Этого человека Женя узнал бы не только на экране вполне приличного телевизора, но и на плохом, недодержанном негативе. Правда, к тому у Журавлихина были свои, сугубо личные причины. Как же ему не знать Надиного друга?

Багрецов ходил взад и вперед по палубе, постоянно оглядываясь. Зачем? Ведь, кроме студентов и профессора, сидящих в каюте "Горьковского комсомольца", никто им не интересовался. Палуба все время оставалась пустой, пока не выключился аппарат. Следующие пять минут опять было видно Багрецова. Кто знает, не бродил ли он весь прошедший час.

Куда ехал Багрецов? И Митяю и Леве этот вопрос показался бы праздным, но Женю заинтересовал серьезно. Багрецов знал маршрут экспедиции Толь Толича, поэтому Надя, по просьбе Журавлихина, должна была найти следы своего обиженного друга.

"Попробуем рассуждать так, - думал Женя, поеживаясь от свежего ветра из окна. - Если каким-либо способом связаться с Багрецовым, то аппарат будет найден. Багрецов знает, кому принадлежит груз. Значит, мы все равно нашли бы его, хоть на Южном полюсе... Но как послать телеграмму Багрецову? На какую пристань? На какой теплоход? Хорошо бы, этот друг написал Наде, тогда через нее можно связаться с ним".

Желание ясное и абсолютно естественное, но Женя, к удивлению своему, почувствовал, что не хочет письма Багрецова. "Пусть молчит, ей не пишет. "Альтаир" найдем и без него", - думал Журавлихин, успокаиваясь тем, что Наде неприятно получать письма от оскорбленного друга.

Напрасно Женя хитрил, оправдываясь заботой о девичьем покое; пусть невольно, но все же он изменял своим принципам. Хотелось, чтоб письмо Багрецова затерялось, телеграммы не доходили и сам он как можно дольше не приезжал в Москву.

Все это было противно и шло вразрез с высоконравственными установками Журавлихина, его деликатностью и щепетильностью.

Набатников ушел спать. Ребята по очереди зевали. Журавлихин распределил порядок дежурств у телевизора и возвратился в свою каюту. Ему досталось утреннее дежурство, надо как следует выспаться, чтобы не подвести ребят.

За окном было темно. "Горьковский комсомолец" обгонял гигантский плот. Его тащил маленький буксировщик. Гулко стучали колеса по воде. На плоту стояла изба, из открытой двери падал свет на развешанное возле белье. Женщина, посматривая на облачное небо, снимала простыни и детские носочки. Из трубы шел дым. Слышался голос радио: "Ах, краснотал мой, краснотал! Ты все ли мне тогда сказал?"

Из двери вышел раздетый до пояса человек с полотенцем, нагнулся к умывальнику. Все было по-домашнему на этом острове. Он, длинный, тянулся, вероятно, на целый километр. Такие большие, но не плавучие острова отмечаются на картах.

И плот, и дом, и даже белье на веревке - все это казалось Жене необычным, никогда не виданным.

Путешествие в мир продолжалось. Студенты видели его двойным зрением собственными глазами и глазом "Альтаира". Он, как разведчик, идет сейчас впереди.

Положив на руки подбородок, Женя сгорбившись сидел у окна и мысленно подводил итоги первых дней путешествия. Сколько событий, сколько впечатлений! Голубые - судаки, проступок "инспектора справедливости", его неожиданный прыжок и печальные последствия. "Собачий мир" и парад остроголовых. А люди какие встретились Жене! Взять хотя бы тех, что сидели на корме рядом с "Альтаиром". Еще эта встреча с Багрецовым... Нет, не уснуть.

Но мысли его чаще всего возвращались к разговору с Набатниковым. И не загадки далеких планет, не приключения Левы Усикова, не фильтры системы Митяя Гораздого, даже не воспоминания о Наде беспокоили Женю. В ушах еще звучали резкие и справедливые слова почти незнакомого ему человека. Женя привык читать книги о себе и своих товарищах. Книги эти нравились, в них, как в зеркале, отражалась жизнь студентов. Зачеты, дискуссии, вечера в клубе и общежитии, прогулки и свидания, хорошие и плохие профессора, ребята, эгоисты и "симпатяги", - все что угодно было в книгах. Но Жене хотелось другого. "Конечно, юность прекрасна, кто ею не любуется! Это хорошо, но умиление вредно". Так говорил Набатников.

"Молодежь - хозяева мира, светлый дом передают им старики. Вот и будьте радушными хозяевами. Не наступайте старикам на ноги. У них - мозоли, всю жизнь провели на ногах, строя ваш дом", - вспоминались его слова.

Профессор приводил десятки разных примеров, сурово журил ребят - и все это было правильно. Говорил он с редкой прямолинейностью, что подкупало студентов, хотя они и чувствовали некоторую обиду. Другие бы на их месте поспорили, во всяком случае, обозлились, как это часто бывает. Кто-кто, а юный товарищ с полученным только что аттестатом зрелости больше всего не любит критику своих поступков, особенно со стороны взрослых. Он же сам взрослый, не маленький, чтобы ему указывали, как держать ложку. Кроме того, в этом прекрасном возрасте у человека ярче всего проявляются критические наклонности. Постепенно рушатся авторитеты. Прежде всего бабушкин - это еще в школьном возрасте, - потом авторитет мамы, папы, профессоров, затем любимых писателей, ученых ("Подумаешь, Ньютон! Без него бы открыли закон тяготения"), наконец дело доходит до философов, и только с годами авторитеты восстанавливаются, причем в новом, более глубоком качестве. Годам к тридцати восторжествует и бабушкин авторитет, человека, много пожившего, - с ней полезно иной раз посоветоваться.

Профессор Набатников хорошо знал молодежь. Когда-то заведовал кафедрой в одном из ленинградских институтов. Принимал зачеты. Руководил дипломной практикой, но это уже после того, как покинул студенческие аудитории, переехал в Москву и отдался научно-исследовательской работе в специальной лаборатории. Жене и его друзьям было неудобно расспрашивать профессора о его деятельности, но они узнали, что Набатников занимался не только наукой, но и партийным воспитанием, как секретарь партбюро.

Журавлихин - совсем молодой комсомольский работник, впервые его выбрали в комитет. Ему еще многому надо учиться, например, у такого интереснейшего человека, как Набатников, тем более что он не расстается с ребятами. Видно, и вправду они ему полюбились. Каждого расспрашивал о жизни, интересовался их стремлениями, наклонностями, и это была не простая вежливость, не от скуки занимался разговорами. Как-то однажды он сказал, что терпеть не может, когда перед молодыми гражданами приседают на корточки и, тая от нежности, засматривают им в глаза: "Какие вы замечательные, умные! Куда уж нам, старикам!"

Обняв Журавлихина за худые плечи и глядя на береговые огни, Набатников говорил неторопливо, густо окая:

- Вот вы, Женечка, жалуетесь: трудно, мол, нам, молодым. Шагнешь и оглядываешься: так поступил или нет? В этом нет ничего плохого. Гораздо хуже, когда не по годам развивается самоуверенность. Плевать, мол, мне на советчиков, сам с усами. Идет и шлепается в лужу. - Уголки его губ тронула усмешка. - Но чаще всего самоуверенные молодцы идут не прямо, а выбирают обходную тропинку. Хитрят - и, к сожалению, нередко добиваются успеха.

- Понятно, Афанасий Гаврилович, - сказал Женя. - Ребята всякие бывают. Но в нашем институте честные. Не поманю, чтобы обманывали. Персональных дел почти не было.

- А шпаргалки?

- Встречались. Но мы о них на всех собраниях говорим. Вот и Усиков скажет.

Лева отвел глаза.

В откровенном разговоре с Афанасием Гавриловичем Женя не мог не вспомнить об одной печальной Левкиной затее, когда он придумал "радиошпаргалку". Особой нужды в ней не было - Лева честно готовился к зачетам, - но желание удивить ребят своим изобретением заставило Усикова соорудить крошечный приемничек, от него тянулся тоненький, еле заметный проводник к уху с запрятанным в нем миниатюрным телефоном (Левка достал его от аппарата для тугоухих). Телефон был прикрыт кусочком ваты. Передатчик находился на скамейке, рядом с Митяем. Глядя в учебник, он должен был подсказывать Левке по радио. Но все дело поломалось. Митяй обозлился и предупредил, что выведет его на чистую воду. Комсомольское собрание, учитывая искреннее признание Усикова, а также отсутствие в его затее корысти и злого умысла, Леву простило, обошлось без взысканий. Лева подарил опозорившиеся аппараты радиокружку Дома пионеров, где им нашли другое применение, общественно-полезное.

Над этим изобретением Набатников смеялся до слез. Потом вновь заговорил о наболевшем, что его всерьез беспокоило:

- К шпаргалкам некоторые комсомольцы относятся в шутку. Дескать, о чем речь, явление абсолютно "нетипичное"! Пусть так, но ведь это ложь. Кого человек обманывает? Профессора, принимающего зачет? Нет! - в глазах Афанасия Гавриловича появился неласковый блеск. - Прежде всего - государство. Недоучки ему очень дорого обходятся. Кроме того, он лжет коллективу, а не Ване или Мане, хотя и за это в детстве его по головке не гладили. - Он нервно похлопал себя по карману, достал спички. - Но разве только в шпаргалках дело? - Зажег спичку, она погасла на ветру, профессор не заметил этого и продолжал: - А штурмовщина? Человек месяцами ничего не делает, развлекается. Подходит сессия. Аврал! Свистать всех наверх! Три ночки не поспит - и все уже знает. А мы-то, дураки старые - профессора, методисты, - пыхтели, составляли графики, рассчитывали, за сколько часов молодой человек может усвоить предмет, да, избави бог, не велика ли нагрузка для организма. Советовались с медиками, спорили с директором, обсуждали все это в парткоме и комитете комсомола. В конце концов, получалось, что только при ежедневной подготовке человек будет знать требуемый материал. И вдруг - полнейший переворот в педагогике! Нашлись новаторы, опрокинули все нормы и разработали, по примеру токарей-скоростников, "скоростной метод" подготовки к экзаменам.

- Вот и получается, - продолжал Набатников, глядя на погасшую спичку, снимают они только верхнюю тонкую стружку, а до глубины добраться некогда. Где уж там думать об отшлифовке. Поверхностный подход. Вместо солидных трудов эти "новаторы" еле-еле успевают прочесть популярные брошюрки да беглые свои конспекты. Обман это или нет? Как хотите, друзья мои, но думаю, что чистейший! Не обижайтесь, я прав. Покопайтесь в своей памяти.

Да, все это было, Набатников не ошибался. Женя не раз выступал и в комитете и на общих собраниях по поводу неуспеваемости, сурово громил двоечников, которые покорно ждали своей участи и готовились к взысканиям. Осуждал штурмовщину. Ведь это вполне понятно: если студент сейчас не умеет нормально работать, то что с ним будет на производстве? Там постановка другая: инженеры не рассчитывают на выполнение квартального плана за три дня. Женя выступал против зубрил и начетчиков, против легкого отношения к труду, против ложно понятой взаимной выручки, когда староста группы "не замечает" отсутствующего на лекции приятеля. И Женя впервые осознал, что все эти пока еще не изжитые болезни в институте надо оценивать гораздо суровее, чем он делал. Все-таки прав Афанасий Гаврилович, есть прямое слово - обман. Пусть мелкий, иной раз неосознанный. В самом деле, ведь сдал экзамен; мало ли как я готовился, одному нужно десять раз прочесть, а другой на лету схватывает. И это неправда. Нет предела человеческому знанию. Никогда не скажешь, что знаешь все. Ты способен, умен, с тебя и спрашивается больше.

Шаг за шагом Женя припоминал свою работу в комитете комсомола и чувствовал свою вину. Болтовни было много, а прямоты недоставало.

Он поднял голову и посмотрел в туманно-сизое окно. "Горьковский комсомолец" подходил к дебаркадеру, где, освещенная фонарем, виднелась надпись: "Васильсурск".

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 1

НА АЭРОДРОМ!

Прав был инженер Пичуев, утверждая, что не может быть у нас изобрететелей-одиночек, что любая сложная задача решается творческим коллективом института или завода, а чаще всего обоими вместе. Так же прав был Пичуев, говоря, что особо важные проблемы решаются параллельно в нескольких институтах, конструкторских бюро и заводских лабораториях.

А потому, если бы всего лишь несколько дней назад ему сказали, что дальность действия телевизионного передатчика можно увеличить в десятки раз, обратившись к работам молодого конструктора, который даже не видел телецентра и не умеет читать радиосхем, то Вячеслав Акимович посмотрел бы на шутника с привычным ему насмешливым скептицизмом.

Ясно, что молодой конструктор, о котором идет речь, не одиночка, за его спиной - мощный коллектив специального конструкторского бюро, но и в этом коллективе вряд ли нашелся бы инженер, знающий хотя бы формулу распространения ультракоротких волн над земной поверхностью. Значит, как это часто бывает в жизни научных коллективов, решение задачи увеличения дальности телевидения пошло по новому, не радиотехническому пути. В этом не было ничего необычайного, если вспомнить десятки и сотни случаев, когда представитель совсем другой профессии подсказывал радистам или химикам новое, неожиданное решение.

Годами сидит инженер над расчетами в каком-нибудь электротехническом институте, исследует разные схемы, тяжело, как бы по ступенькам, забирается на кажущуюся ему огромной высоту. И вдруг в один прекрасный день инженера вызывает директор института и протягивает ему две странички и фотокопию чертежа. "Ваше мнение?"

Взглянет инженер на чертеж - и в глазах потемнеет. Просто, необычайно просто! Великолепный прыжок! А он-то, слепой и бездарный, ежегодно поднимался на крохотную ступеньку, и там, вытирая пот, радовался своему ничтожному успеху. Но в конце концов решил задачу не он, а какой-то техник, предположим, из торфяного института. Он советует использовать метод, широко применяемый в торфяной промышленности.

Начинается новый этап. Неизвестного электрикам техника вызывают для реализации своего предложения. Работает он вместе с опытным инженером-электриком, который когда-то шел по маленьким ступенькам, а сейчас избрал новый путь, подсказанный изобретателем другой специальности. Всем известна история, как изобретатель Игнатьев придумал самозатачивающийся инструмент. Сколько бы им ни резали, ни сверлили, он не тупится, как и зубы грызунов, Игнатьев не специалист-инструментальщик. Что он понимал в технологии стали и резцов? А может быть, и не нужно понимать? Иногда исследователю, конструктору, инженеру следует посмотреть на свою работу со стороны, позабыть все, что он знал о ней, и взглянуть глазами ученого другой специальности: нельзя ли, мол, подойти к решению иначе, используя достижения совершенно не родственных ему наук? Вот почему сегодняшний советский инженер должен быть всесторонне образованным. Вот почему большие дела одновременно решаются разными институтами, часто очень далеких друг от друга специальностей.

С этим весьма положительным явлением, характерным для советской исследовательской мысли, и встретился инженер Пичуев, когда познакомился с метеорологами.

Получилось это так.

Метеорологи разрабатывали новые аппараты для автоматической радиопередачи сигналов погоды, то есть температуры, влажности, направления ветра и так далее. Радиостанции с этими приборами (сокращенно - АРМС) устанавливались в разных местах страны, чаще всего в горах, на островах, в малодоступных местностях. Ежедневно в определенные часы радио автоматически передает нужные синоптикам сведения, на основании которых составляются специальные карты погоды. Но метеорологи оказались жадными и требовательными (впрочем, так же, как и многие другие ученые). Им было мало сведений, посылаемых радиостанцией. Они захотели видеть собственными глазами, как выглядят облака над пустынным островом, где никого нет, и только торчат одинокие мачты антенны. Им нужно было знать, что это за облака. Перистые или кучевые? Нет ли вдали грозового фронта? А если так, то не могут ли уважаемые специалисты телевидения сделать простой аппарат, который несколько раз в день показывал бы состояние неба.

В Институт электроники и телевидения приехал старый радиоинженер Борис Захарович Дерябин. После недолгого разговора с директором Бориса Захаровича привели в лабораторию к Пичуеву.

Это было на другой день после того, как Гораздый и Усиков приходили к нему за помощью.

Непонятное, двойственное чувство испытывал Пичуев, встречая старого инженера. Еще студентом слушал его лекции, учился по его учебникам и втайне завидовал человеку, когда-то работавшему в Нижегородской лаборатории, где были созданы первые в мире мощные радиолампы. На волжском берегу начиналась советская радиотехника.

И вот сейчас перед Вячеславом Акимовичем сидит старик с усталыми глазами, прикрытыми стеклами очков, дрожащей рукой пощипывает редкие седые усы и тусклым голосом говорит о цели своего посещения.

Ничто его не трогает. Все осталось позади - и слава и смелые дела. Учебники Дерябина устарели. Написаны новые, возможно его бывшими учениками. Некоторые из его студентов стали видными учеными, докторами и кандидатами наук, руководителями лабораторий, вроде самого Пичуева. А старый инженер уже давно бросил кафедру в радиоинституте, где читал телемеханику, удалился на "покой", в маленькую лабораторию, и сейчас возится потихоньку с радиозондами и метеоприборами. Скучная судьба!

Вячеслав Акимович относился к старику Дерябину с чувством искреннего уважения за прежние дела, но в то же время жалел его, как неудачника. Такое блестящее начало - и такая бездарная, серенькая жизнь! Двадцать лет молчит Дерябин: ни одной напечатанной работы в журнале, ни книги, ничего. Иногда в юбилейные даты в какой-нибудь статье вспомнят старика как сподвижника знаменитых русских радиоинженеров, причем многие читатели так и не знают, живет ли на белом свете Борис Захарович Дерябин или давно уже нет его.

- Извините, я вас перебью, - мягко проговорил Пичуев, когда представитель института метеорологии стал подробно излагать пункты технических условий. - На каких волнах должна работать установка?

Дерябин снял очки и удивленно взглянул на молодого инженера: "Шуточки изволите шутить!"

- По-моему, я выразился достаточно определенно. Никто не разрешит нам занять широкую полосу на коротких волнах.

- Согласен. Значит, речь идет об ультракоротковолновом диапазоне?

- Да, в первом варианте. Затем подумаем о дециметровых волнах.

- Но вы подумали о дальности?

Борис Захарович смерил недовольным взглядом дерзкого юнца. Не успел в инженеры вылупиться, а уже старшим указывает, подсмеивается... Да если бы он, Дерябин, не думал о дальности, то разве пришел бы сюда с заказом? "Ах, эта молодежь!" - подумал он, точь-в-точь как тридцатилетний Пичуев, когда разговаривал со студентами-изобретателями.

- Вы что-нибудь слыхали о конструкции Пояркова? - спросил в свою очередь Дерябин.

- Впервые слышу эту фамилию. Насколько я помню, она не встречалась в радиолитературе.

- Вот то-то и оно, что в литературе! Кстати, вы у нас в метеоинституте когда-нибудь бывали?

Пичуев вздохнул. Смешной старик! Сейчас будет рассказывать о каком-нибудь технике из метеоинститута, который вдруг ни с того ни с сего решил проблему дальности телевидения...

- Видите ли, - начал Вячеслав Акимович, приглаживая торчащий вихор на затылке и думая о том, как бы не обидеть гостя, - мы получаем отчеты из смежных институтов, близких нам по специальности, но интересоваться, что делается в области... ну, допустим... предсказывания погоды или... консервирования продуктов - что тоже дело не маленькое, - нам как-то не приходилось. Вы же понимаете, - подбирал он слова, - не наше дело.

- Наконец-то я вас узнал! - с невидимым облегчением проговорил Дерябин, вновь надевая очки. - Думаю - где же я встречал этого молодого человека? Ума не приложу. А когда сказали "не наше дело", сразу вспомнил. Признавайтесь: телемеханику мне сдавали?

- Очень давно.

Пичуеву не хотелось поддерживать этот разговор. Ну, сдавал. Ну, тройку получил... Очень странно напоминать взрослому человеку о мокрых пеленках его детства! Мало ли что бывает в этом возрасте...

- Виноват я перед вами, - строго глядя на молодого инженера, говорил Дерябин. - Каюсь. Не сумел, старый хрыч, требовать. Студент вы были старательный и способный. Математик. Теорию передающих устройств знали. Приемники знали. Все основные дисциплины сдавали на пятерки. А как дело дойдет до прикладной радиотехники или, скажем, механики, технологии, химии, то, прошу прощения, спустя рукава относились вы к этим предметам. Не родные они вам были, пасынки.

- Однако я все-таки занимаюсь телевидением, - чуть усмехнувшись, возразил Пичуев, поднося спичку к трубке. - Прикладная радиотехника! Да еще какая! Обнимает десятки дисциплин. Правда, метеорология и высотные зонды меня мало трогают. Что ж теперь делать! Человек я земной, скучный.

- Допустим, - согласился Дерябин и, заметив, что его бывший студент недовольно передернул плечами, сказал в оправдание: - Старики не всегда гладят по шерстке. Прошу извинения. Вам, наверное, кажется, мелким и неинтересным делом я занимаюсь - погодой.

- Нет, почему же? - равнодушно заметил Вячеслав Акимович, - Как всякий труд...

- Можете не продолжать, - старый инженер резко оборвал ненужную фразу, сказанную Пичуевым из вежливости. - Не о том речь идет. Я бросил лабораторию в крупнейшем институте страны, расстался с кафедрой и студентами вовсе не затем, чтобы смирно доживать свои дни в тихой обители, где седобородые старички колдуют над приборами и предсказывают на завтра дождливое утро или ясный день.

Пичуев удивленно посмотрел на вдруг помолодевшего старика. Есть, оказывается, в жизни даже у самого скучного, сухого человека одна большая любовь, которую он никогда не сможет скрыть от других. Это любовь к своему делу.

- Я к вам не лекции пришел читать, - размахивая очками, продолжал Дерябин. - Но должен напомнить, молодой человек, что многие загадки дальнего приема телевидения объясняются погодой. Полезно, значит, приехать к нам в институт или нет? Полезно. Но это частность. А если бы вы меня спросили, почему я, потомственный радист, возился еще с искровыми разрядниками, - и вдруг на склоне лет пошел в оракулы?

Вячеслав Акимович выпустил вверх облачко дыма.

- Зря вы обижаете своих коллег. Прогнозы все-таки точны.

- Вот именно "все-таки"! А они должны быть абсолютными. Мы пока еще не привыкли к точности диагноза в медицине и прогноза в науке о погоде. Из всех ученых чаще всего ошибаются врачи и метеорологи.

- Верно подмечено. Напрашивается вывод, что труднее всего изучить человеческий организм и явления воздушной стихии.

- Которые, как правило, рождаются на земле, - добавил Дерябин. - Это понятно. И дожди, и ветры, и туманы - все от нее, матушки. Знаете, как изучают местные грунты? Бурят скважину и специальными наконечниками достают из подземных глубин так называемые керны - столбики породы. На одной глубине находится песок, на другой - глина разной структуры, разной влажности. Дошли до воды - тоже берут пробу. Во многих местах надо проследить грунтовые воды. А разве мы, метеорологи, не занимаемся тем же самым? Не изучаем движение влаги, но только в другой среде - в атмосфере?

- Но, кроме этого, вас интересуют и ветры, и температура, и давление.

- Так же как и гидрогеологов движение песков, нагревание почвы и так далее. А практически и нас и их интересует вода. Мы изучаем облака, как гидрогеологи исследуют водоносные пески. Мы берем из различных глубин атмосферы пробы воздуха, а они - породы из недр. Если хотите, мы тоже ставим буровые вышки: луч радиолокатора как бы просверливает толщу неба, и тогда мы видим на экране дождевую тучу, то есть опять-таки скопление воды, движущееся в определенном направлении... Не знаю, сколь убедительны мои примеры, но я себя чувствую представителем одной науки - гидрологии.

Вячеслав Акимович задумался. Он понял, что этот старик с трясущимися руками принадлежит к тем людям, которые настолько влюблены в свой труд, свою профессию, настолько убеждены в ее особой полезности, что пытаются рассматривать ее не как одну из многих отраслей науки, промышленности, культуры, а совсем иначе, с новой, подчас необычной точки зрения. Так художник смотрит на картину прямо и сбоку, издали и вблизи, днем и вечером, при разном освещении. Он подтащит ее к окну, затем спрячет в глубине комнаты, посмотрит из двери. И кажется ему, что видит он в этом творении все новые и новые особенности.

Дерябину далеко за шестьдесят. Он пришел в незнакомую для него область науки и с грузом годов и с теми знаниями, которые, казалось бы, трудно использовать в изучении воздушного океана. В чем сила старого радиоинженера? Нет, конечно, не только в большом опыте и глубоких теоретических познаниях. Кое-какой опыт и вполне приличное знакомство с теорией были и у самого Пичуева. Без ложной скромности он мог в этом признаться.

"Чего же мне не хватает? - спрашивал себя Вячеслав Акимович, слушая своего бывшего преподавателя. - Старик инженер, или, как он себя называет, "потомственный радист", приходит в незнакомый институт, где люди оперируют понятиями, ничего общего не имеющими с радиотехникой: циклон, антициклон, изобары. Приходит гостем, а вскоре чувствует себя как дома. Он придумывает новые радиозонды, буравит небо радиолокаторами, посылает в заоблачные высоты управляемые ракеты. Он, как говорится, "свой человек" в атмосфере, и она для него так же известна, доступна, как земля, по которой он ходит. Геология одна из самых старых наук. Наука об атмосфере родилась недавно. Но Дерябину все равно, он уверен, что метеорологи так же не имеют права ошибаться, как и геологи. Современная техника - это вам не ручной бур, и если человек может достать щепотку породы из глубины в несколько километров, то он достанет и пузыречек воздуха с высоты многих десятков километров".

Дерябин продолжал рассказывать о значении телевидения для исследования атмосферных явлений, говорил о новой ракете с метеоприберами и, наконец, о том, как спорил с ее конструкторами.

- Понимаете, - досадовал он, нервно пощипывая усы, - выбрали совсем не то горючее, пришлось увеличить баки. Мне на всю телемеханику и передатчик совсем чепуховое местечко отвели, не втиснешься. Тут я и говорю: "Мы сами грамотные. Почему взяли смесь не в той пропорции?.. Ах, вес хотели облегчить?" Насчет скорости тоже крупно поговорили...

Понял тогда Вячеслав Акимович, в чем была сила старого радиста. Понял, чего ему самому не хватает, - нет у него широкого технического кругозора, не умеет он подойти к своим работам с другой, непривычной ему стороны, посмотреть свежим взглядом человека иной специальности. Не может он найти решение, не предусмотренное ни справочниками, ни радиожурналами, ни "Основами радиотехники" - толстой истрепанной книгой, оставшейся у него со студенческих лет. Есть множество задач, которые никогда не будут решены, если ты не выйдешь за дверь лаборатории, не увидишь, сколь огромен и многообразен мир. Старый радист, наверное, часами бродил по степям и полям, останавливался у каждого бурового станка, осматривал, как он рассказывал, наконечники, желонки с клапанами, залитые парафином керны, взвешивал, подкидывал их на руках и думал о том, как проще запаивать ампулы с пробами воздуха, взятыми на заданной высоте. Наверное, подолгу он беседовал с геологами-разведчиками, техниками, лаборантами, наблюдал, как исследуется фильтрация грунта, процент поглощения влаги, но мысли его были там, в небе, в облаках. На них он глядел сквозь очки и думал, что все небо должно быть исследовано точно, безошибочно, как почва под ногами, причем тоже каким-нибудь особым методом поглощения, но не влаги, а миллиметровых волн.

Тридцатилетний инженер, начальник лаборатории столичного института, способный ученый, который за последние годы опубликовал несколько интересных работ, Вячеслав Акимович Пичуев сейчас искренне завидовал человеку вдвое старше его, когда-то известному инженеру Дерябину, бывшему своему преподавателю, а теперь скромному сотруднику лаборатории метеоприборов.

Зависть была настоящей, глубокой и благородной. Молодой исследователь не завидовал ни славе, ни положению. Все это рано пришло к нему. Кроме того, в отличие от Дерябина, он обладал и молодостью и здоровьем. Впереди, как ему казалось, длинный ряд нескончаемых лет жизни. Всем был доволен Пичуев. Созидающий труд, уважение друзей и старших товарищей, полная обеспеченность, квартира с балконом на седьмом этаже, библиотека, своя "Победа"... Правда, Пичуев был одиноким, не приходила к нему настоящая любовь. Он ждал ее, но не очень мучился ожиданием, считая, что в жизни это далеко не самое важное.

Чего еще желать? Чему завидовать? Если бы Пичуев мог перенять у скучного, сухого лектора, каким в аудитории тогда казался Дерябин, его особое умение видеть - изнутри, издалека, с любой, даже зыбкой площадки, с чужих балконов двадцатого, тридцатого этажа, - видеть решение не только со своего привычного места, то счастье было бы полным.

"А если подняться так высоко в своей науке - например, радиотехнике, чтоб всюду видеть горизонт? - подумал Пичуев. - Нет, скроются из глаз детали, не заметишь нужных мелочей. К ним надо подходить поближе, постоянно выбирать иные точки обзора. Возможно, лишь тогда и найдется смелое решение?"

Вячеслав Акимович дождался, когда гость заговорил о конкретном задании, и спросил:

- Значит, повышение дальности телевидения вы предлагаете решать не обычным радиотехническим путем, а по-новому? Какая же наука нам поможет?

- Комплексная. - Дерябин, помолчав, пригладил редкие седые волосы над ушами. - Мы с детства напичканы разными легендами о неожиданных открытиях. Падающее яблоко Ньютона, ванна Архимеда... Мы знаем, что в старину изобретатели учились у природы. Она им подсказывала конструкции машин, самолетов, подводных лодок. Не так уж давно Жуковский изучал полет птиц. Но сейчас трудно себе представить инженера, который, получив задание разработать принципиально новый транспортер, вдруг побежит в ближайший сквер искать сороконожку.

Борис Захарович заметил протестующий жест Пичуева и сказал, что природа может иногда подсказать - бывают такие случайности, - "о смелые изобретения чаще всего рождаются в результате постоянного общения вдумчивого исследователя, конструктора с самой разнообразной техникой и благодаря систематическому знакомству с успехами советской и зарубежной науки.

Пичуев, подавив вздох, положил потухшую трубку на пепельницу.

- Выходит так, - сказал он, - в наше время инженер должен быть универсалом.

- Избави бог, чудак вы этакий! - Дерябин замахал на него руками. - Должен быть просто образованным человеком... Как говорится: "Надо знать все об одном и понемногу обо всем". А самое главное - воспитывать в себе нетерпеливое любопытство.

- Любознательность? - уточнил Пичуев.

- О нет! Именно любопытство! От слова "пытать", "испытывать". Действенная форма. Советский ученый, инженер не может быть только "кладезем премудрости". Он активно пользуется своими знаниями. А любопытство у нас хорошее. Показалась на улице новая марка советской машины - сотни глаз провожают ее. Остановилась - сборище. Вы думаете, это автомобилисты?

- Не все, но многие.

- А мальчишки?

- Мечтают об этом, - усмехнулся Вячеслав Акимович.

Дерябин спустил на кончик носа очки и укоризненно посмотрел на молодого инженера.

- Не спорьте, миленький. Ох, уж эта строптивая юность! Оставим в покое автомобили, телевизоры и холодильники. Помимо любопытства, здесь играет роль и другое: рано или поздно люди становятся собственниками этой техники. Тоже хорошо... Но что вы скажете, когда люди буквально любуются работой какой-нибудь "машины чистоты"? Забавная конструкция? Не видели? Она механическими руками сгребает снег и подает его на транспортер. Эти же любопытные не отрываясь смотрят на комбинированный агрегат со стальными вращающимися щетками, интересуются мощностью водяных струй, смывающих грязь с асфальта. Неужели вы думаете, что каждый из любопытствующих собирается затащить эту машину к себе в квартиру? Скажем, вместо пылесоса?

- Сомнительно. - Пичуев вежливо улыбнулся.

- То-то, дорогой мой! Вас я, наверное, не встретил бы возле такой машины. Солидность не позволяет? А?

- Какая там солидность? - Молодой инженер немного смутился. - Если потребуется, я всегда могу ознакомиться с такой машиной, найти ее описание и чертежи в журнале коммунального хозяйства.

- Еще бы! Можете поехать на завод, поговорить с конструкторами, узнать технологию. Все, что хотите! Никто ничего от вас не скроет. Но это, как вы сказали, "если потребуется". - Дерябин сурово взглянул на упрямца. - А я не о том говорю. Молодого инженера, уж коли он хочет сделать в своей жизни что-либо путное, должна интересовать самая разнообразная техника. Вы садитесь в дизельный автобус и продолжаете думать, ну, к примеру, о дистанционной настройке телепередатчика. Загляните, дорогой Мой, не в карманный справочник, а в кабину шофера - ведь он электрически управляет мотором, который находится сзади. Обратите внимание на приборную доску, понаблюдайте, какими ручками управления пользуется шофер. Потом посмотрите в окно. Вдали строится дом. Движется кран по рельсам, на тросе поднимается контейнер с кирпичом. Высоко в кабине сидит крановщик. Надо бы и с ним познакомиться, посмотреть, как он там работает. Кто знает, не подскажет ли эта чуждая вам техника новое решение в телевидении? - Борис Захарович поправил очки и спросил: - Вы на заводах бывали?

- Много раз. Вызывали на радиозавод для консультации.

- А вниз спускались?

- Почему вниз? Не понимаю. Мне показывали сборочные цехи.

Дерябин пояснил, что внизу, в первых заводских этажах, обычно находятся заготовительные цехи с тяжелым оборудованием. И на месте молодого инженера он бы не упустил случая как следует познакомиться с работой всех цехов.

- Ведь это огромная книга творческой мысли, - продолжал он, - результат работы многих мастеров техники. Перелистайте ее живые страницы. Только после этого можно написать новую.

- Совсем на другую тему?

- Про то и толкую битый час. Слыхали о профессоре Набатникове? Нет? Так и знал. Раньше занимался космическими лучами. Они помогли ему сделать открытие совсем в иной области. - Дерябин вытащил из кармана золотые часы; с легким звоном прыгнула крышка. - Так, так, - покачал он головой, глядя на циферблат, - долгонько мы обсуждали проблему любопытства! Итак, если я убедил вас, то, с дозволения начальства, едем!

Пичуев понял, что протестовать не приходится. Вопрос о его поездке в метеоинститут был уже согласован с директором. Смотреть какую-нибудь, вероятно, примитивную телевизионную конструкцию некоего Пояркова не очень-то улыбалось Пичуеву. Но убедительные доводы Бориса Захаровича, что неожиданные решения часто приходят со стороны, то есть от людей другой специальности, заставили Пичуева ехать за город, в метеоинститут.

Перед отъездом он спросил у Нади, нет ли вестей от путешественников, отправившихся, вдогонку за "Альтаиром".

Надя развела руками. Непонятно, почему они молчат.

По дороге в метеоинститут Пичуев пытался сделать выводы из сегодняшнего разговора со стариком Дерябиным. Все, что он говорил, было известно Пичуеву еще в студенческие годы. И тогда говорили, что нужно расширять свой технический кругозор, советовали много читать, заниматься в студенческих кружках. И тогда производственная практика считалась очень важной. Пичуев проходил ее в исследовательском институте, где увидел давно знакомые ему осциллографы, стандарт-генераторы и другие измерительные приборы. С ними он уже работал в учебной лаборатории института, откуда с жаждой новых знаний приехал на практику, как ему тогда казалось, в мир совсем иной техники, иных людей. Но ничего нового там он не встретил.

Пичуеву запомнился рассказ одного из конструкторов "Альтаира", Журавлихина. Юноша восторгался главным инженером, который мог работать на любых станках. У того были золотые руки. Нет, пожалуй, золотая голова, пытливый ум. А может быть, попросту любопытство, в определении Дерябина, то есть действенное отношение к окружающему?

"Вот бы мне его знания, его умение!" - позавидовал Пичуев. Он хотел получить это дополнительно к своему опыту исследователя. Быть знакомым с механикой - станками, с технологией обработки металла и других материалов полезно не только радиоинженеру, а всем специалистам. Однако Пичуев подумал, что и этого мало. Не так давно он заказывал телевизионные трубки. инженерам из электровакуумной лаборатории и требовал от них невозможного. Инженеры снисходительно улыбались, зная, что этот радист ничего не смыслит ни в технологии стекла, ни в способах изготовления электродов. Специалисты, создавшие лучший в мире состав для светящегося экрана телевизора, тоже весьма прохладно отнеслись к настойчивости радиоинженера. Ведь он не понимает, что соединения кадмия при добавке такого-то элемента вступают в реакцию с первичным слоем.

Оптики, от которых Пичуев требовал комбинированных объективов для новой телекамеры, начисто уничтожали его своими формулами. Даже слесарь, однажды вызванный в лабораторию, чтобы быстро исправить в аппарате лопнувшую стойку, поразил Пичуева примерно такими странными и непонятными словами: "Муфта, глядите, развальцована, а с того бока накернена. Если желаете, по-другому сделаем? Расчеканим, а здесь обсадим. Можно и шпонку. А желаете - затяжную цангу".

Все эти шпонки и цанги никогда не занимали Пичуева, он не мог посоветовать слесарю ничего вразумительного. Это было обидно. Правда, в институте чему-то учили, читался беглый курс о конструировании радиоаппаратуры, но в памяти удержалось не многое. А жаль! Очень жаль!

С этими мыслями Вячеслав Акимович подъезжал к метеоинституту.

- Прямо на аэродром! - приказал шоферу Дерябин.

Пичуев, не скрывая разочарования, посмотрел на старика. Тот молчал, лицо непроницаемо: дескать, потерпи, все разъяснится позже.

У молодого инженера были все основания жалеть о потраченном времени. Он уже думал, что совсем ни к чему интересоваться "машинами чистоты", дизель-автобусом, подъемным краном. Бесцельно бродить по заводским цехам, искать там ответа на "мучительные проблемы" в телевидении. Нельзя надеяться, что смелое решение может прийти со стороны, как это утверждал Дерябин. Ошибается старик, глубоко ошибается, если считает, что "неожиданное" решение, определяющее дальность телевидения, нужно искать на аэродроме.

"Старо, Борис Захарович, старо! - с грустной улыбкой смотрел на него Пичуев. - Неужели вы забыли, как чуть ли не на самом первом семестре после вашей лекции о распространении ультракоротких волн - тогда вы еще читали этот курс - студенты хором предлагали увеличить дальность телевидения самым простым, "оригинальным" способом, поставить передатчик на самолет?"

Сам Пичуев показывал тогда Борису Захаровичу расчеты, причем исходил из всем известных формул распространения радиоволн. Получалось значительное увеличение дальности даже при высоте полета в пять тысяч метров. После этого Дерябин посоветовал студентам прикинуть на бумажке общий вес довольно мощной радиостанции, которую они желали бы поставить на самолет, и подумать, чем ее питать - энергией аккумуляторов или с помощью генератора, отбирающего часть мощности у авиамотора? А может быть, поставить специальный двигатель? Студенты долго считали, потом полученные результаты сопоставили с максимальной грузоподъемностью самолета и пришли к очень неутешительным выводам.

Кроме того, будущие инженеры решили, что дело не только в технике. Подобная система не оправдывала себя с точки зрения целесообразности и экономичности. На большой высоте часами должен кружить самолет или висеть вертолет, пока не закончится передача. И так каждый день. Советские ученые давно предложили систему из цепочки самолетов с телевизионными радиостанциями. Кстати, эта идея была заимствована одним из руководителей американской радиофирмы и выдана за свою.

Пичуев много раз думал о воздушных шарах, но простейшие расчеты убеждали, что из этого дела ничего хорошего не выйдет. Только применение дирижабля огромной кубатуры могло бы частично решить задачу дальности телевидения. Однако и в данном случае пришлось бы столкнуться с серьезными, а порой и непреодолимыми препятствиями. К тому же использование дирижабля-гиганта только для телевизионных передач мало выгодно - слишком дорогая затея.

Вот почему Вячеслав Акимович очень кисло смотрел на всю эту историю и в душе проклинал себя за мягкость характера. Надо было послать на аэродром кого-нибудь из молодых инженеров (себя он давно не считал молодым). К сожалению, дельные мысли приходят слишком поздно. Почему он не узнал у старика, в чем же все-таки состоит предложение какого-то Пояркова? Но что толку в запоздалом раскаянии!

В комендатуре аэродрома Пичуеву был заготовлен пропуск, так как Борис Захарович позвонил еще из города.

Широкая бетонированная дорога, составленная из шестиугольных плит, тянулась через весь аэродром. Между плитами пробивалась упрямая трава. Пичуев шагал хмурый, недовольный. Рядом шел Дерябин, постукивая палкой по звонким плитам. На лице его застыла кроткая улыбка.

Аэродром принадлежал одному из исследовательских институтов, где разрабатывались образцы новых летательных, аппаратов, необходимых для нашего хозяйства. Пичуев заметил незнакомый ему вертолет. В нескольких метрах от земли он неподвижно висел в воздухе. По веревочной лесенке карабкался техник, прижимая к груди какой-то хрупкий аппарат. Лесенка раскачивалась, точно трапеция в цирке.

С левой стороны от бетонной дороги, предназначенной для взлета тяжелых машин, стояли ровными рядами транспортные самолеты. В одном из них, самом большом, Вячеслав Акимович насчитал двадцать окон. Рядом примостился фургон с вращающимся прожектором радиолокатора.

Вытирая лицо подкладкой шлема, пилот в рукавицах, меховых унтах, похожий на мохноногого петуха, жаловался на жару и торопил радиста. А тот раздраженно кричал в микрофон: не ладилось что-то, как всегда при первых испытаниях.

Пичуев мысленно посочувствовал радисту и, обойдя самолет, вдруг остановился. Словно из-под земли вырос гигантский блестящий гриб. До этого за самолетами и фургонами Пичуев его не видел.

Непонятное сооружение действительно походило на приземистый гриб. На толстом цилиндрическом основании покоилось металлическое чечевицеобразное тело.

Вначале Пичуеву показалось, что перед ним сверхоригинальная конструкция ангара. Под грибом уместились бы, пожалуй, все транспортные самолеты, стоявшие рядом. Но инженер сразу же отбросил эту мысль. Форма крыши явно противоречила прямому назначению ангара. В самом деле, зачем строить ее такой толстой, если крыша из обыкновенных ребристых листов надежно защищает самолеты от непогоды и отвечает всем требованиям подобных сооружений? Присмотревшись, Пичуев заметил, что поверхность гриба тоже ребристая, но ребра были странными, расположенными концентрически, примерно так же, как на коробке барометра. Да и вся конструкция чем-то ее напоминала, - возможно, формой, ярким блеском.

Солнечные лучи ударяли по ребрам, чуть выше пересекались, ломались, дробились, похожие на горящую солому или скорее на полыхание тысяч крохотных прожекторов.

Пичуев оглянулся. Борис Захарович отстал. Его задержал стриженый белоголовый паренек, видимо техник метеоинститута. Опустив глаза, он мял в руках кепку и, как подумал Вячеслав Акимович, вероятно, выслушивал очередную нотацию придирчивого старика.

Блестящий гриб заинтересовал Пичуева. "Даже если это новый ангар, все равно следовало бы приехать поглядеть. Не каждый день встречаются чудеса. В общем, не зря потеряно время, - согласился инженер, рассматривая незнакомую конструкцию. - Это тебе не "машина чистоты".

На самом верху, или, если так можно сказать - на маковке гриба, ребра были черными. По окружности, ближе к краям, торчали короткие трубки, похожие на телескопы, еще ниже, по самой кромке диска, на равных расстояниях друг от друга темнели глубокие отверстия, вроде рачьих нор в обмелевшей реке.

Под шляпкой гриба Пичуев сразу определил знакомые конструкции из металлических трубок. Это были антенны. То, что они находились не наверху, а внизу, под крышей, по мнению Пичуева, свидетельствовало либо о крайней неграмотности местных радиоспециалистов, либо у них были особые задачи, недоступные его пониманию.

Многого не понимал Пичуев. Казалось невероятным, что такая огромная чечевица, пусть даже пустотелая, держится на сравнительно тонком цилиндре. Подойдя ближе, он разглядел еле заметные металлические подпорки. Даже мало знакомому с механикой и строительными конструкциями радисту было ясно, что такие тонкие стойки, пусть из самого наипрочнейшего металла, не могут поддерживать столь огромную крышу.

И вдруг она начала расти. Именно так определил это явление изумленный Пичуев. Гигантская чечевица медленно разбухала, будто на кадрах научного фильма, где методом особой съемки терпеливый оператор запечатлел для потомства набухание зерна.

Но вот появился и корешок. В нижней стенке металлической чечевицы проклюнулось отверстие. Оттуда опустился толстый кабель и закачался над землей.

- Бабкин! - кто-то крикнул сверху. - Тащи его, черта!

Белоголовый парень, которого распекал Дерябин, бросился на зов.

Глава 2

ЧЕРЕЗ ГОРЫ ВРЕМЕНИ

Лева Усиков чувствовал себя невыспавшимся и злым. Во рту даже после зубной пасты оставалась противная горечь с каким-то металлическим привкусом, будто лежит на языке позеленевший медный пятачок и его никак не выплюнешь.

Он все еще щеголял в малиновых брюках. Митяй отчаялся ему помочь и всячески ругал товаропроводящую сеть: не заботится она о нуждах покупателя, не умеют торговать, равнодушные люди. На маленьких пристанях хоть бы палатки построили, нельзя же за самыми простыми брюками бежать в поселок. Нельзя потому, что отстанешь, теплоход стоит недолго.

Ежечасно, выполняя обязанности дежурного вместо больного Жени, которого ребята решили не беспокоить. Лева включал телевизор.

Прибегая с пристани, Митяй сразу же заваливался спать. Ему не очень нравился такой сон "по частям", или, как он говорил, "в рассрочку". Но что делать? Прошлую ночь дежурил, а днем хотел выручить Левку - нельзя же выпускать его на берег в цирковой униформе.

Усиков ничего не видел на экране, кроме пустынной палубы. Никто из пассажиров не показывался, даже унылый Багрецов исчез.

С самого раннего утра Лева стоял на носу теплохода и, зевая, бесцельно смотрел вдаль. Не такое у него было настроение, чтобы восторгаться волжскими красотами.

А зря! Даль казалась огромной перламутровой раковиной, н в нее, как в прозрачный голубоватый туннель, направлялся теплоход. Солнце еще не всходило, только розовый отсвет дрожал на воде и облаках.

Вода была неподвижна. Трудно сравнивать ее с зеркалом, вода представлялась невесомой, как облако, опустившееся на землю. И по этому облаку, чуть касаясь его поверхности, скользил корабль, шумя воздушными винтами.

Как и на той палубе, которая надоела Леве в телевизоре, здесь тоже никого не было. Пассажиры еще спали. Вышел рыжебородый матрос с ведром и шваброй. Долго с видимым удовольствием мыл он белый крашеный пол.

Хлопнула, как выстрел, тяжелая дверь. На палубе показалась высокая женщина, упрямыми шагами подошла к борту. Лева видел ее издали. Темно-синий строгий костюм, русые волосы, стянутые на затылке в тугой пучок, туфли на толстой подошве и низком каблуке. Все в ее облике говорило о твердом и, пожалуй, мужском характере.

Но вот она повернулась к Леве. Нежный, мягкий подбородок, золотистый пушок на щеках, глаза, прикрытые темными ресницами... Вероятно, ей было немногим больше двадцати, и Лева вдруг почувствовал - отчего и разозлился на себя, что девушка эта не только остановила его внимание, но и заставила чуть быстрее забиться сердце. Глаза ее были ясными, глубокими. Она смотрела на него как друг, но друг настойчивый и любопытный.

- Что такое с вами случилось? - спросила она повелительным, низким, грудным голосом.

Лева жалобно сморщился, силясь улыбнуться.

- Пустяки. Скоро пройдет.

Пассажирка отошла к скамье и указала на место рядом с собой. Лева покорно сел несколько поодаль, но та придвинулась, чтобы поближе рассмотреть его лицо.

Поднимая воротник и закрывая щеки. Лева виновато рассказал о своих злоключениях, подчинился ее настойчивости, причем, как потом убедился, это было очень приятно. По сердцу растекалась ласковая теплота, будто кто-то нежно гладил его.

- Бедненький! - Девушка сочувственно вздохнула.

Не так-то уж плохо чувствовать себя несчастным, когда тебя жалеют. Лева томно закрыл глаза и тоже вздохнул. Ему захотелось, чтобы девушка опять сказала какое-нибудь ласковое? слово или, еще лучше, погладила по крашеной щеке. Но кто познает до конца тайну женского сердца! Восемнадцатилетний Левка особенно плохо разбирался в этом, а потому был крайне удивлен, когда после сочувственного вздоха "бедненький" пассажирка вдруг набросилась на него:

- Не притворяйтесь! Подумаешь, несчастье! Но краска, видимо, стойкая...

Усиков был совершенно обескуражен. Что это? Злая шутка? Или просто издевательство? Он старался вести себя по-мужски солидно, как Митяй, и спокойно заявил, что ему не нравится испытывать стойкость краски на своей физиономии.

- Дело вкуса. - Девушка поддерживала этот серьезно-шутливый тон. - Видела, как вы пускали пузыри в малиновом сиропе.

- Неправда! На палубе никого не было.

- Я смотрела из окна каюты на ваш благородный поступок.

Сквозь пудру на лице у Левы проступили мелкие капельки пота. Сложная история! Главное все еще оставалось неизвестным: как пассажирка к нему относится? По-дружески? Или смеется? Поступок называет благородным. Но разве поймешь по тону, ставится это слово в кавычки или нет? А она уже забыла о поводе, послужившем началом ее знакомства с Левой, и разговорилась. Выяснилось, что работает она в лесной авиации, следит за охраной лесов в одном из районов Северного Казахстана. Дело это очень любит, хотя ей и приходится трудновато. Дожди, ветры, туманы, необозримые лесные пространства, где в плохую погоду, даже пользуясь приборами, можно заблудиться...

- Значит, вы "воздушный лесник"? - сразу определил Лева ее профессию и конфузливо спросил: - А как вас зовут?

- Довольно сложно! Сплошное жужжание. Но я не виновата, родители этого не учли. Вот и зовусь Зинаидой Зиновьевной. Не правда ли, странное сочетание?

- Мне нравится, - искренне сознался Лева. - Если бы я имел право, то... называл бы вас сокращенно: Зин-Зин. - Он покраснел, но тут же вспомнил про свою защитную окраску и успокоился.

- Ну-ка, скажите еще раз.

- Зин-Зин... - пролепетал Лева, чувствуя себя очень глупо.

- Разрешаю, - милостиво согласилась она. - Забавно!

Усиков облегченно вздохнул. Теперь осталось назвать себя, что он и сделал незамедлительно.

На палубе показался Журавлихин. Он оделся потеплее, из-под отворотов синего пальто торчали концы шерстяной клетчатого шарфа. Лева обрадовался. Женечка почти здоров, аккуратно причесан и даже весел.

Так оно и было. Женя вначале лукаво смотрел на млеющего Левку, затем не мог удержаться от улыбки, наблюдая, как тот церемонно раскланивался перед незнакомой девушкой.

- Это ваш друг? - спросила Зина у Левы, чуть заметно кивнув головой в сторону Журавлихина.

- Не откажусь, - признался Лева и крикнул: - Женечка, мы тебя ждем!

- По-моему, я не выказывала нетерпения и никого не ждала.

- Только потому, что вы еще не знали Женю, - попробовал отшутиться Левка. - Вот он перед вами, студент-третьекурсник Женя Журавлихин.

Зина сухо кивнула ему головой. Лева похвастался изобретенным именем Зин-Зин. Однако разговор не ладился. Если Усиков вызвал, интерес Зины своим вчерашним поступком, потом рассказом о краске, то Женя казался ей чересчур обыкновенным, даже скучным. Напрасно Лева старался рассеять это впечатление, намекал на изобретательские способности Женечки, подчеркивал какие-то особые достоинства его характера, прежде всего мягкость и доброту, Зина вяло поддерживала разговор.

К счастью, Лева вспомнил, что пора уже бежать в каюту - наступало время передачи "Альтаира".

Женя и малознакомая ему девушка остались вдвоем. Он был заинтересован ею, понравилась, правда неизвестно чем. Голос, например, красивый, глубокий, задушевный какой-то... И Женя подумал, что было бы приятно услышать от Зины свое имя, не обремененное длинным отчеством, - оно часто удлиняет расстояние между людьми. Очень жаль, что ей ничего не известно, чем он живет, чем дышит. Женя раздумывал, не рассказать ли о себе все хорошее и все плохое. Ведь в наше время не могут существовать "таинственные натуры", человека надо видеть сразу. Причем это не должно быть вызвано особой проницательностью, человеческая душа, если нет в ней злобы и зависти, всегда открыта для друзей.

Журавлихин не соглашался со многими ребятами, что только с близкими друзьями можно говорить откровенно. Перед ним сидит его сверстница, девушка с открытым, ясным лицом. На скромном костюме блестит комсомольский значок. У нее интересная и смелая профессия. Явно выражено отношение к поступкам людей, в чем Женя убедился из рассказа Левы о том, как Зин-Зин первой подошла к нему. Почему же - если она, конечно, не воспротивится - не рассказать о себе? А как хорошо, когда знаешь своего собеседника, его мысли, желания, мечты!

- Как вы думаете, Зин-Зин, полезно это или нет? - медленно, словно выискивая особенно точные слова, начал Женя. - Если человек, считая большинство окружающих за своих друзей, при первой встрече с кем-нибудь из них подробно рассказывает о себе? Этим он как бы облегчает сложную задачу узнать друг друга. Скажем, в дороге встретились два человека. Они даже симпатизируют друг другу. Ведь бывает же так? Каждому хочется познакомиться ближе. Уходят часы на осторожные вопросы, положенные по этикету, или, вернее, кем-то выдуманной условности. А чего проще - взял бы да и рассказал о себе...

Зина нетерпеливым движением поправила волосы на затылке и спросила:

- Хотите показать на примере?

- Если вас интересует.

- Мысль довольно оригинальная. - Зина улыбнулась уголком рта. - Но, извините, мне скучно читать анкеты. Это страшно! Ведь по вашему проекту, если его представить в развитии, каждый пассажир будет раздавать соседям по купе отпечатанную под копирку автобиографию. "Родился в тысяча девятьсот таком-то году. Учился там-то"... - Она рассмеялась и укоризненно взглянула на Женю.

А он даже в мыслях не мог допустить, что Зин-Зин так зло высмеет его искренние убеждения, касающиеся, говоря официальным языкам, совершеннейшей необходимости устранения нелепых условностей в общении между людьми.

- Конечно, бывают эгоистические натуры, которые мало интересуются человеком, - вскользь, так между прочим, промолвил Журавлихин и вдруг оживился: - Вы не знаете профессора Набатникова? Едет на нашем теплоходе. Так вот он говорит, что нет ничего интереснее изучения человека. А сам он физик.

- Кто же против этого спорит! Я тоже хочу изучать людей, но не по анкетам, а в жизни, по их поступкам и поведению. Мне нравится открывать в человеке его лучшие душевные свойства... Ведь они не всегда бросаются в глаза. Настоящие люди скромны.

- Спасибо за напоминание, учту на будущее. - В голосе Жени почувствовалась обида.

- Оставьте свою персону в покое, - примирительно сказала Зина. - Я говорю о принципе, а не о личности. Предположим, из вашего рассказа я узнала, где вы родились, где учились. Мы молоды, поэтому и биографии наши похожи, как две капли воды. Когда заполняешь анкету, иной раз обидна бывает: ведь чуть ли не в каждой графе приходится ставить коротенькое слово "нет".

Но все же биографии студента Журавлихина и Зины были не похожи. Зина Аверина окончила десятилетку, потом работала в цехе на Горьковском автозаводе. Жизнь сложилась не легко. Отец погиб на фронте, мать пенсионерка. Надо было воспитывать младшую сестренку. Пришлось бросить мысль о дальнейшем учении. Зина посещала аэроклуб, мечтала поступить в авиационный институт. В прошлом году, после смерти матери, пошла в летную школу, успешно окончила ее и подучила назначение. Сейчас Зина возвращалась из Горького, где проводила отпуск с сестрой. Девочка училась в ремесленном училище. Кроме нее, у Зины никого не было. Всю нежность и теплоту нерастраченных чувств она отдавала сестренке. Часто писала ей, посылала подарки, книги и хоть издалека, но следила за ее учением. В письмах она расспрашивала о подругах, советовала и приказывала. Девочка слушалась беспрекословно, любила ее не просто как старшую сестру, а больше - как мать.

Юркий, точно мышонок, из двери выскочил Усиков. Он был очень удивлен, заметив, что Женя так быстро освоился, сидел рядом с малознакомой пассажиркой и, опустив глаза, буквально таял, как сахар в стакане.

- Простите, Зин-Зин, у нас срочное дело, - сказал Лева насмешливо и потянул Журавлихина за рукав. - Тебя... это самое... академик зовет.

- Я сейчас, - уже на ходу бросил Женя. - Мы продолжим наш разговор. - И, шагая по длинному коридору, спросил у лукавого Левки: - Какой академик? Афанасий Гаврилович - профессор. Кто меня может звать?

- А вот увидишь.

В каюте, низко склонившись над экраном, сидел профессор. Заметив Журавлихина, молча встал и уступил ему место.

- Доброе утро! - приветствовал его Женя. - Нет, уж вы, пожалуйста, сидите.

- Не люблю мешать экспериментам, - возразил Набатников. - Садитесь.

Это предложение было очень кстати. Женя взглянул на экран и невольно сел подкосились ноги.

Перед ним была Надя. Как из окошка, протягивая руку вперед, она звала Женю, морщилась, что тот медлит, не понимает ее, грозила пальцем, сдвигала брови и всем своим видом выражала крайнюю степень недовольства.

- Так его, "академик", так! Есть за что! - подбадривал ее Лева, радуясь и хлопая в ладоши над самым ухом Журавлихина.

Женя опешил. Казалось, что все это было похоже на мистификацию, однако передача шла четко и ясно, будто Женя принимал ее в Москве. Надя замахала рукой, точно хотела отогнать Журавлихина: уходи, мол, не мешай смотреть другим!

Лева слизнул улыбку.

- Обиделась. Правильно сделала.

Экран погас, а Женя все еще смотрел на темное стекло.

- Ага, задумался Женечка? - подсмеивался Левка. - Иди, иди! На палубе тебя ждут.

Афанасий Гаврилович с улыбкой посматривал то на одного, то на другого, желая определить, в чем упрекает Усиков своего друга.

- Вам она знакома? - спросил у Журавлихина профессор, указывая на потухший экран.

- Еще бы! - ответил за него Левка, прыснул и зажал рот.

Даже серьезный, спокойный Митяй, которого обычно трудно рассмешить, и тот отворачивался, чтобы не заметили его улыбки.

А Журавлихин думал о Наде. Нет, не о ней как о таковой, а об ее изображении, вопреки всем законам науки появившемся на экране передвижного телевизора в тысяче километров от Москвы. Пренебрегая условиями распространения радиоволн, забыв, что Московский телецентр обычно не принимался в этих краях, тем более с такой четкостью. Женя с трудом, но мог допустить, что принята работа именно этого телецентра. Но ведь это абсурдно, так как во время передачи к аппарату не подходят случайные люди, не машут перед объективом руками. А Надя вела себя как дома, что-то кричала, кому-то грозила. Получается несусветная чепуха, в которой невозможно разобраться.

Все эти соображения он высказал Набатникову, сознательно не замечая развеселившегося Левку. Тот нетерпеливо подпрыгивал на месте - страшно хотелось поделиться своим мнением.

- Нашли с кем советоваться! - добродушно проговорил профессор. - Я в ваших радиоделах мало смыслю, но думаю, что в институте, где занимаются телевидением, найдется не один передатчик. Наверное, вы его и принимали.

Митяй и Лева сразу же согласились с этим предположением, но Женя возразил:

- У лабораторных передатчиков ничтожная мощность. А мы абсолютно четко видели... - он хотел сказать "Надю", но в присутствии профессора воздержался, - видели лаборантку, - продолжал он, считая подобное определение более подходящим. - У меня такое ощущение, что передатчик находится рядом.

- У страха глаза велики, - съязвил Лева.

Женя насторожился:

- Что ты хочешь этим сказать?

- Да так просто, к слову. Вряд ли Надя проводит опыты на нашем теплоходе.

Уши Жени налились краской, хотел отчитать Левку, не постеснявшись даже Афанасия Гавриловича, но, призывая на помощь здравый смысл и рассуждая спокойно, начальник поисковой группы не нашел в поведении товарища Усикова никакого нарушения дисциплины. Что же касается морально-этических норм, которые всегда волновали Журавлихина, то и здесь трудно было придраться. Единственно, в чем следовало бы Усикова упрекнуть, - это в отсутствии такта для молодого человека вещи тоже не бесполезной. Когда страдает твой близкий друг, веселость ни при чем. Наконец-то Женя понял, как называется поведение Левки: он просто нетактичен.

Хотелось все эти довольно туманные понятия - тактичность, чуткость, хорошая зависть и плохая, все, над чем не один раз задумывался Журавлихин, пересортировать, разложить по своим местам. Но это невозможно, так же как из многих смешанных на палитре красок выделить необходимые тебе цвета. А поэтому жить очень трудно, обязательно будешь спотыкаться и в кровь разбивать себе нос.

Женя обещал Зине скоро вернуться.

- Идемте на палубу, Афанасий Гаврилович, - предложил он. - Изумительное утро.

- Бегите! Мы потом появимся. Надо письмо составить вашему краскодеятелю.

- А как же я? - Журавлихин спросил об этом из вежливости, зная, что у Митяя был готов полный текст письма с изложением проекта фильтра.

- За вами, Женечка, окончательная редактура, - сказал профессор. - А пока гуляйте. Мне тоже еще надо шагать. Утренняя гимнастика - пять километров.

Афанасий Гаврилович жаловался студентам, что на палубе негде развернуться, - привык ежедневно пешком ходить на работу и редко пользовался машиной. Ничего не поделаешь, возраст требует. Коли сидишь на месте, прибавляется лишний жирок. Даже на теплоходе приходится помнить об этом.

Некоторым солидным пассажирам было странно видеть и утром и вечером быстро шагающую фигуру профессора. Но это его не смущало. Пусть следуют хорошему примеру, - куда полезнее, чем целыми сутками играть в преферанс!

Вчера поздним вечером шагал он уже не один. По правую руку уверенно печатал свои тяжелые шаги Митяй, а слева семенил Лева.

- Обратите внимание, - профессор указывал на стекла салона; за ними в густом табачном дыму маячили какие-то расплывчатые фигуры. - Это так называемые отдыхающие. Едут до Ростова и обратно. Оторвите кого-нибудь из них от карт и спросите: где он находится, день сейчас или ночь?.. Не скажет, клянусь вам, не окажет. Теплоход дойдет до Ростова, возвратится в Москву, и у Химкинского вокзала эти горе-путешественники опросят: "Как, уже приехали? Чудесно убили времечко".

Профессор говорил с нескрываемой издевкой. Ему было и обидно и жалко этих людей, которые не умеют отдыхать, но больше всего он ненавидел их равнодушие. Нельзя, совестно отгораживаться от беспокойного и в то же время прекрасного мира толстыми стеклами салона. Сквозь них не доносятся ни гудки буксиров, ни шум лебедок на пристанях, ни многоголосый говор пассажиров.

Журавлихин еще не спал, когда Афанасий Гаврилович зашел его проведать. Это было вчера ночью. Профессор не мог утаить радости от друзей, рассказывая Жене и прибежавшим к нему Митяю и Левке о своей победе. Талантливый ученый, доктор физических наук, совершенно серьезно говорил, что сейчас он себя чувствует, будто после особенно удачного эксперимента: удалось "расщепить, как атом", абсолютно неделимое ядро заядлых преферансистов. Двое из них, увлеченные разговором с профессором, незаметно для себя прошагали по палубе семь километров.

Митяй внимательно, как всегда, слушал Афанасия Гавриловича, однако на губах его блуждала снисходительная улыбка. Это не укрылось от рассказчика. Взглянув на Митяя, Набатников спросил.

- Узнали старого знакомого?

- Какого знакомого? - Улыбка сразу слетела, Митяй виновато потупился.

- Чудака профессора. Встречались в фантастических романах.

.В тесной каюте стало особенно жарко. Женя опустил голову, жар приливал к щекам. Действительно, не только Митяй, но и он сам почему-то подумал об этом, хотя поведение профессора казалось ему вполне естественным и благородным.

- Признайтесь, - отечески поглядывая на ребят, говорил Набатников, - вы, наверное, считаете, что не пристало серьезному ученому заниматься такими пустяками. В самом деле, зачем ему нужно было расстраивать компанию безобидных картежников? Каждый отдыхает по склонности характера. А мне их жалко.

Лева теперь был окончательно убежден, что нет на свете ничего более позорного, чем равнодушие. Страшно найти в себе это подленькое, грязное чувство. "Инспектор справедливости" победоносно смотрел на друзей.

А профессор говорил увлеченно и страстно, будто от его речи зависела судьба какого-нибудь великого открытия. Он не мог оставаться равнодушным даже к трем юным слушателям, собравшимся в крохотной каюте. Он заражал их своей верой в людей, которым нужно переделать не только землю, но и самих себя.

- Давно уже не бродят по нашей земле рассеянные профессора-чудаки, продолжал Набатников. - Хотел бы я увидеть такого смельчака, скажем, у высоковольтной установки. Вы думаете, что рассеянными они бывают в жизни? Чепуха! Сейчас наука делается не только в тиши кабинетов. Ученые всюду - на полях, стройках, в заводских цехах. А это сама жизнь.

Профессор Набатников тоже не имеет права быть рассеянным, но все же, по мнению любителей так называемой "пульки", он чудак.

- Дядя вроде меня, килограммов на сто десять, недвусмысленно заявил, что его мало интересует проплывающий мимо караван судов, если на руках только два козыря.

Афанасий Гаврилович подробно рассказывал о своем "эксперименте", как ему удалось убедить солидных и умных людей, увлеченных бесконечной игрой, бросить это занятие, выйти из прокуренного салона на палубу и почувствовать, что, кроме счастливой козырной девятки, которой вы закончили партию, есть и другое, настоящее счастье: смотреть на плещущееся под луной серебро, вдыхать степные ароматы трав, угадывать огни бакенов на перекатах и благодарным хозяйским взглядом провожать глубоко осевшие суда.

Говорил он им о многом интересно и умно, причем в это время держал карты в руках, так как заменял одного из наиболее активных партнеров, который ничего не ел с самого утра, а сейчас вырвался в каюту подкрепиться.

Каково же было его удивление, когда в салоне он не нашел своих товарищей! Не закончив партии, они ушли за профессором. Афанасий Гаврилович объяснял свой поступок твердым убеждением, что если тебе предоставлен отдых, ты должен отдыхать по-настоящему. Он хоть и не был директором плавучего санатория, но все же заботился о самочувствии этой четверки, думая о делах, к которым эти разные по своей профессии люди вернутся из отпуска.

...Журавлихин обошел всю палубу и только на корме нашел Зину. Перегнувшись за борт, она смотрела на прибрежный кустарник - он тянулся у самой воды зеленоватой, серебристой лентой. Теплоход плыл совсем близко, так что можно было рассмотреть в зелени красные прожилки - тонкие прутья ивняка.

Зина услышала шаги и обернулась.

- Успели поговорить с академиком? - спросила она.

Женя замялся и опустил глаза.

- Разговаривать не пришлось.

- Вы его не встретили?

Что мог Женя ответить? "Высокие морально-этические нормы" предписывали ему во всех случаях говорить только правду. Конечно, сегодняшний случай пустяковый, можно превратить все в шутку, но солжешь один раз, а там по этому зыбкому мостику нетрудно дойти и до Левкиного хвастовства, чего ему никак не мог простить Журавлихин. "Врешь, его не переврешь", - обычно говорил Митяй, когда упоенный своим рассказом Лева настолько терял чувство меры, что даже сам не мог отличить правду от вымысла. Очень не хотелось Жене посвящать мало знакомую ему девушку в телевизионные дела и, главное, упоминать о Наде. Это уж совсем личное и лишнее. Если бы его не звал Лева, не смущал других своей игриво ухмыляющейся физиономией, то почему бы и не признаться, что на экране появилась лаборантка?.. "Впрочем, нет, - тут же подумал Журавлихин. - Тогда придется рассказать и о потерянном "Альтаире", а это ребятам не понравится".

Зина выжидательно молчала, с удивлением посматривая на своего нового знакомого.

- Значит, не видели? - спросила она снова, вероятно заинтересовавшись его поведением.

- Нет, видел, - наконец выдавил из себя Женя. - Но я не мог ничего сказать.

- Побоялись? Я вас понимаю, - искренне заговорила Зина. - Мне как-то пришлось лететь с одним академиком. Он осматривал леса в нашем районе. Человек старый, всю жизнь лесами занимался, много книг написал... В общем, его знает вся страна... Когда садился в кабину, у меня сердце замирало. Погода была скверная, а тут такого драгоценного человека вдруг доверяют девчонке... Не спорьте, - возразила она, заметив нетерпеливое движение Журавлихина, конечно, девчонке: ведь я тогда только что летную школу окончила. Ну, а потом... вынужденная посадка. Вспоминать не хочется. Обидно! Академик шутит, смеется, а у меня слезы на глазах... Как подумаю, кто со мной рядом сидел, сразу делается холодно от страха...

Журавлихин чувствовал себя неловко и глупо. Его обезоружила доверчивая простота Зин-Зин. Так можно говорить только с друзьями. Женя был этим польщен, но в то же время несколько раз порывался ее перебить. Стыдно за свои увертки. Зина верит ему, и нечестно оставлять ее в неведении, надо бы объяснить, о каком "академике" шел разговор.

И Женя чистосердечно рассказал не только о лаборантке на экране, но и о пропавшем аппарате. Зина сначала обиделась, заговорила ледяным тоном, но потом оттаяла, заинтересовалась подробностями. Стала расспрашивать, на каком рас стоянии можно принять изображение и нельзя ли использовать для поисков "Альтаира" самолет "ПО-2". Обещала даже помочь в случае крайней нужды.

Сердечно поблагодарив ее за дружеское участие, Журавлихин сказал, что пока самолет не требуется, "Альтаир" принимается ежечасно и пока надежно. А что будет дальше, неизвестно.

Надежды друзей на то, что глиссирующий теплоход новой конструкции быстро доставит их в Куйбышев, не оправдались. Весною "Горьковский комсомолец" испытывался на канале имени Москвы, а сейчас впервые плыл до Ростова. Это был опытный экскурсионный рейс, поэтому не случайно судно шло с меньшей скоростью, чем обычно. Кроме того, большое грузовое движение на пути от Горького до Сталинграда не позволяло теплоходу идти быстрее.

Усиков, несмотря на свой необычный вид, вчера, когда стемнело, ради любопытства пробрался к двери командирской рубки. Он увидел капитана и механика, сидевших рядом перед зеркальным стеклом. За ним открывалась широкая панорама Волги. Лева заметил двойное управление, как на самолете. Ясно, что здесь оно необходимо: уж очень большая скорость, требуется напряженное внимание, одному человеку справиться трудно.

Лева представил себе завтрашний день нового речного транспорта. Может быть, для таких глиссерных судов с малой осадкой - всего десяток сантиметров оставят у берега узкую дорожку, а середина реки будет использована большегрузными судами. Через несколько лет Волга станет похожа на московскую улицу с милиционерами ОРУД, то есть, вернее, с милиционерами отдела регулирования не уличного, а речного движения - ОРРД. Кроме бакенов, введут светофоры, знаки ограничения скорости - все как полагается на городских магистралях. Когда же сегодня утром Лева понаблюдал за рекой, то заметил, что почти все это предусмотрено: семафоры, сигнальные мачты с подвешенными шарами, перевальные: столбы, створные знаки.

Все это было интересно, но Лева смотрел отсутствующим взглядом. Его не на шутку огорчало, что вот уже два часа, как "Альтаир" не подает признаков жизни. Можно было предполагать, что теплоход, на палубе которого находился "Альтаир", либо ушел далеко за пределы радиуса действия передатчика, либо, что более вероятно, плыл возле высокого берега, - в данном случае он послужил препятствием для радиоволн.

Митяй долго не показывался на палубе. Он не отходил от телевизора, пытаясь еще раз принять странную передачу из Москвы. Экран чуть светился. Надя не появлялась. Передача с. ее участием, надо полагать, была случайной, вроде таинственных картинок с неизвестной планеты.

Засидевшись в каюте, Митяй вышел на палубу и стал деловито "разминаться", как перед спортивным соревнованием. Следующее дежурство было Левкино, Митяй выпроводил его, а сам, покосившись на Женю, остался любоваться берегами.

Журавлихин боялся показаться надоедливым своей новой знакомой и потому, увидев Митяя, извинился и пошел к нему.

Проплывали заливные луга бледно-оливкового цвета. На этом светлом фоне черная уродливая ветла, сожженная молнией, выглядела жирной кляксой. Водная гладь казалась запотевшим зеркалом. Но вот туман растаял, зеркало засверкало, будто его протерли.

На палубе, появились пассажиры. Среди них Женя узнал кое-кого из преферансистов, о которых рассказывал профессор: Девочка, длинноногая, с исцарапанными коленками, ползала возле скамьи и ловила дрожащий солнечный зайчик. Рядом стоял четырехлетний карапуз в матроске и, поминутно шмыгая носом, презрительно посматривал на девчоночью игру.

Митяй указал на окно каюты, где беспокойно металось полотенце.

- Смотри, Левка размахивает белым флагом, - и первым подбежал к окну.

Выяснилось, что Усиков вдруг снова принял Москву. Передавался концерт.

- Знаешь, Митюн, - говорил Левка, глядя на него из окна округлившимися глазами, - от этих загадок с ума сойти можно. Подумать только: мы принимаем московский телецентр за тысячу километров от него! Нет, ты посмотри, настаивал он, - абсолютная четкость! Нужно срочно написать в... это самое... Академию наук. Позови скорее Женечку!

Лева не предполагал, что Женя приведет с собой новых телезрителей. Впервые в районе Средней Волги состоялась демонстрация телевизионной передачи из Москвы. Журавлихин пригласил Зину, Набатникова, а тот в свою очередь привел друзей-преферансистов... Телезрители размещались перед аппаратом. Лева подвесил его в углу над умывальником, чтобы всем было видно. Сейчас объявили перерыв. На экране вздрагивала светящаяся таблица из кругов и квадратов.

Профессор Набатников занимал по меньшей мере два места. Если бы не вентиляция, то воздуха в каюте не хватило бы на всех. Окно оказалось полностью закупоренным, как подушками, двумя солидными друзьями профессора. Один из них был директором завода, другой - начальником автобусного парка. Оба они хотя и достаточно знакомы с телевидением - смотрят концерты дома, - но никогда не встречали телевизора в чемодане.

- Что же это получается? - спрашивали они друг друга. - Значит, теперь можно взять в командировку домашний театр и кино?

Темно в каюте. Светятся только экран да маленький кусочек неба над плечом зрителя, втиснувшегося в окно. Лева Усиков - за оператора. Он доволен, что темнота скрывает его не совсем приличный костюм. Рядом, боясь пошевелиться, чтоб не толкнуть Зину, сидит Журавлихин.

В ожидании передачи думает он о загадках науки, о погрешностях в теории распространения волн, но мысль его все время возвращается к людям, которые сидят в каюте и стоят за окном. Ведь еще вчера, когда он с ребятами взошел на палубу теплохода, ему казалось, что он, Лева, Митяй оставили своих друзей в Москве, а здесь они одиноки, как книжные островитяне.

Встреча с Афанасием Гавриловичем убедила Женю, что он ошибался. У ребят появился новый друг. А Зин-Зин? Вот она сидит совсем рядом, касаясь его плеча. Хотелось бы взять ее за руку, как Надю недавно в кино. И Женя проверял себя, придирчиво копался в сердце. Что это? Новое увлечение или глупое легкомыслие? Может быть, сердце переполнено? Горячая волна подступает к горлу, и Женя не знает, как лучше выразить чувства. В каюте тесно, жарко, все сидят рядом. Женя знал, что пройдет еще день - и тогда самая большая каюта "Люкс" не сможет вместить друзей. Вот и сейчас двое теснятся в окне; их, как говорил профессор, он "отобрал у карточной колоды".

День был воскресный, поэтому, как обычно, передавалась телевизионная программа для детей. Раздвинулся занавес, на экране показалась девушка с большим белым бантом на груди, похожим на крылья чайки.

- Здравствуйте, ребята! - сказала она с улыбкой.

Директор и начальник автобусного парка невольно поклонились, насколько им позволяло положение в окне. Рама жалобно пискнула.

Начался концерт. Щурясь от яркого света, перед телевизионной камерой стоял молодой артист, чем-то похожий на Митяя. Его волновала непривычная обстановка. Лева обратил внимание на его руки и, повернувшись к Зине, сказал, что певец сжимает крышку рояля, будто хочет переломить ее, как плитку шоколада. Но Зина даже не улыбнулась, ей было не до острот - никогда в жизни не видела ничего подобного. Ведь перед ней самое настоящее чудо: человека видно за тысячу километров, - можно ли сейчас беспокоиться за целость какого-то рояля?

Освещенное слабым голубоватым сиянием экрана, ее лицо с широко раскрытыми глазами Леве казалось прекрасным.

Наблюдая за экраном. Лева нет-нет да и взглянет в ее сторону. Напрасно Митяй ухмыляется. Ничего тут нет особенного. Он просто любуется. Митяй, конечно, не разбирается в эстетике, что с него взять - темный!

К роялю подошла артистка, туго затянутая в черное гладкое платье, приготовилась петь, пианист положил руки на клавиши. Но, странное дело, вместо того чтобы смотреть на зрителей, певица интересовалась лишь своей записной книжечкой. Пела она хорошо, но не могла оторваться от книжечки со словами песни, которую знает каждый школьник. Иногда актриса поднимала лучистые глаза к зрителям, и, к их удивлению, в глазах этих не было ни капли раскаяния. Кончилась песня. Актриса раскланялась на аплодисменты ребят, приглашенных в студию, и с милой улыбкой начала перелистывать книжечку. Наконец нашла нужную страницу и снова позабыла о зрителях. Темперамент тут был ни при чем, певица не сжимала трепетных рук, не ломала крышку рояля, все ее внимание, талант и чувство поглотила скромная книжечка.

- Вот вам еще пример равнодушия, - показывая на экран, с горечью заметил профессор. - Раньше она и не мечтала, что будет выступать перед аудиторией в миллионы зрителей. Такая огромная честь! А ей все равно - пришла с книжечкой, как в обычную радиостудию.

Лева усмехнулся. Когда-то он - пострадал за изобретенную им радиошпаргалку, которой даже попользоваться не пришлось. А тут всенародно демонстрируется примитивнейшая техника - жалкая шпаргалка, будто так и надо. Сидят у телевизоров школьники, думают: почему им не дают отвечать по шпаргалкам, когда взрослая тетя не выучила урока и ей ни капельки не совестно?

Все это Левка высказал вслух и заявил, что, по его мнению, данная система непедагогична. С ним согласился начальник автобусного парка. Дело в том, что у него есть сын.

- ...Человек понимающий, двенадцати лет от роду. Так вот он тоже удивлялся. Почему, мол, мне не дают выступать на школьном вечере и читать стихи по книжке, если так делают настоящие артисты? Хотел было я оправдать их: дескать, люди занятые, учить слова некогда, - да вспомнил, что у артистов это основное дело, и промолчал.

Директор, человек с бледным, одутловатым лицом, высвободился из окна чуточку передохнуть - и сказал, что сосед его поступил правильно. Опять-таки непедагогично говорить двенадцатилетнему парню худое об артистах. Пусть он берет пример с настоящих мастеров-тружеников. Артисты-чтецы наизусть читают весь вечер, скажем, главы из "Войны и мира".

- Не заглядывают в шпаргалки, как эта... - директор взглянул на экран, но певица уже исчезла.

"Не только чтецы знают текст наизусть, - подумал Женя, - но и все актеры драматических театров". К сожалению, встречаются еще нерадивые вокалисты, недостаточно внимательные к зрителям. Может быть, в этом виновато радио, где они привыкли выступать с книжечками в руках. Потом с ними же вылезли и на концертную эстраду. "А по мне, - размышлял Журавлихин, - если ты вышел к зрителям, уважай их, честно смотри им в глаза, а не опускай очи в шпаргалку. За это даже школьникам достается".

Тут он припомнил шпаргалки и у себя в институте, но не только на экзаменах - явление довольно редкое, - а на комсомольских собраниях. Выйдет на трибуну какой-нибудь начетчик и шпарит свою речь по бумажке, боится - слово не то вырвется. Выступает как на Ассамблее, а не среди своих же ребят, комсомольцев. Читать простительно отчетный доклад, с этим Женя еще мог согласиться. А в бытность свою пионервожатым возмущался, что даже ребят научили выступать на сборах по бумажкам. Еле отучил.

Передача подходила к концу. С точки зрения постоянных телезрителей, в ней не было ничего особенного, концерт как концерт. Его могли слушать и дети и взрослые, причем без особого удовольствия. Не то было с Зиной. Как и многих, ее раздражала записная книжка певицы, равнодушие к аудитории и репертуару. Эту артистку слышала она по радио, причем в различных жанрах: оперы, оперетты, современного романса. Певица исполняла и песни народностей, причем на любом языке, из которых, вероятно, ни одного не знала; пела частушки, песни для самых маленьких - о зайчиках и рыбках. Все это было Зине известно, но сейчас ее занимала лишь сама картинка, на которой различались мельчайшие детали, вплоть до блестящих ногтей артистки и даже искусственной родинки на щеке. Видно было четко, ярко, как в хорошем кино, и Зина не могла отделаться от ощущения волшебства - она видит Москву.

Студенты, а особенно Лева, радовались, этому, но не могли полностью разделить ее восторга. Придирчиво они смотрели на экран. При чем тут волшебство, когда, скажем, шалит синхронизация или звуковые сигналы пролезают не туда, куда положено? Чуть заметные темные полосы, появляющиеся на экране при высокой ноте певицы, заставляли озабоченных конструкторов переглядываться и думать о настройке соответствующего элемента в приемнике.

Но вот концерт закончился, и гости разошлись по своим каютам.

Скоро должен был включиться "Альтаир". Неужели на этот раз его не удастся принять? Неужели он уплыл так далеко?

Но страхи оказались преждевременными. Телеглаз "Альтаира" показал, что делается сейчас на палубе.

Совсем молоденькие девушки вытащили на корму теплохода старенький патефон и наслаждались танцами. Они даже забывали менять иголку, патефон шипел, подхрипывал. Но что до этого? Им хорошо, весело.

- Чего это они с утра пораньше? - удивился Митяй.

Женя презрительно хмыкнул.

- Отдыхают. Со страшной силой...

- Ты не прав, Женечка, - вступился за них Лева. - Не умеешь танцевать, вот и завидуешь. Часок-другой хорошо размяться. Приятно.

На экране были видны три пары девушек, партнеров-мужчин у них не оказалось. Танцевали молча, с каменными лицами, будто занятые тяжелой работой, и в этом не было ничего удивительного, - на любой танцплощадке можно видеть застывшие, ничего не выражающие лица. Дело привычное, выполняется автоматически. Какие же тут эмоции!

Митяй прибавил громкости, но, кроме хрипа патефона, слышно ничего не было. Девицы будто в рот воды набрали. Не везет Митяю. В прошлый раз он ждал хоть словечка от влюбленных, а сейчас появились танцующие. Ясное дело, те и другие молчат. Попробуй узнай, где сейчас идет теплоход с "Альтаиром"!

Кончилась пятиминутка. Лева выключил телевизор и, повернувшись к Жене, спросил не без лукавства:

- Заметил, Женечка, что одна из них очень похожа на Надю? В пестром платье, миленькая такая.

- За это сравнение я бы на месте Нади обиделся. Уверен, что у твоей "миленькой" ничего, кроме танцев, в голове не осталось. Все перешло в ноги. Женя всегда возмущался, когда дело касалось столь легкомысленного занятия. - У нас в институте такие тоже встречаются. Разговариваешь с ней и чувствуешь, что она простого русского языка не понимает, смотрит на тебя отсутствующим взглядом, думает, где бы ей сегодня потанцевать. Ведь есть девчонки, которые в неделю четыре-пять вечеров отдают танцам. Когда же им читать? Некогда.

Прошел еще час, включился "Альтаир". Опять танцующие, опять те же самые три пары. Девицы скучно передвигали ногами, на лицах невозмутимость.

Когда наступила третья пятиминутка, положение несколько изменилось: девицы танцевали по очереди с вихляющимся парнем; модная прическа, прилизанные космы закрывали шею до самого воротника. "Ходят еще пошляки по нашей земле!" У Жени наметанный глаз, распознает их сразу - и не только по костюму, по манере держаться, а по самой сущности, пустой и циничной. Это они, выходя на вечернюю прогулку, называют наши улицы "бродвеями", "стритами" и "авеню". Они в любом месте, под любую музыку танцуют "стилем". Это их обезьянья манера.

Опять включился "Альтаир". Митяй ходил к Афанасию Гавриловичу, сейчас пришел вместе с ним и спросил:

- Танцуют?

Женя молча указал на экран. Ничего не изменилось.

Чуть ли не до самого вечера продолжалось это скучное занятие, и Женя думал, что оно чужое, тупое и бессмысленное. К сожалению, им увлекаются многие, в ущерб книге, театру, спорту. Странное поветрие!

Глава 3

В ЭТО ВРЕМЯ ПОД МОСКВОЙ...

Опыт и особое чутье исследователя не обманывали Пичуева. Он понимал, что приехал на аэродром не в обычный день. Готовились серьезные испытания. Все говорило об этом - и несколько "ЗИМов" у ворот, и суетливая беготня молодых техников. Озабоченные гости - наверное, представители смежных институтов нетерпеливо поглядывали на часы.

По взлетной дорожке двигались фургоны с радиолокационными установками, трещал зарядный агрегат, гудели моторы. Похоже было на то, что скоро начнутся испытания нового самолета. Но сколько ни смотрел Вячеслав Акимович по сторонам, он не видел подходящей конструкции, готовой к полету. На транспортных машинах все винты были закрыты чехлами, вертолет тоже мирно подремывал в тени грибовидного ангара, который так заинтересовал Пичуева.

Дерябин попросил извинения и после разговора со встретившимся ему на дороге техником покинул гостя.

- Пока осмотритесь, - предложил Дерябин, - а я кое-что проверю. Ребятишки могли и напартачить. Одному уже досталось.

Вячеслав Акимович понял, о ком шел разговор, и посочувствовал виноватому технику. Красный до ушей, сейчас он тянул кабель к зарядному агрегату. Вероятно, потребовалась дополнительная зарядка аккумуляторов. Почему-то они оказались в дышащей крыше ангара. Крыша, будто втягивая в себя воздух, медленно расширялась в обе стороны, похожая уже не на чечевицу, а скорее на толстую двояковыпуклую линзу. Это сравнение напрашивалось само собой, так как ее поверхность ослепительно блестела. На ней Пичуев рассмотрел не только ребра, но и темные концентрические круги, которых снизу не было. Он попытался объяснить себе, зачем ее нужно раскрашивать "под зебру", но в этот момент внимание его было отвлечено весьма странным обстоятельством: линза, как шляпка гриба, оторвалась от своей ножки и повисла в воздухе.

Вначале Пичуев подумал, что встретился с каким-нибудь оптическим явлением, вроде солнечного отблеска, создающего иллюзию просвета между крышей и цилиндром. Однако сквозь это небольшое пространство видны были облака и даже летящий самолет.

- Отставить! - послышался голос Дерябина.

Он высунулся из двери цилиндра, и через минуту шляпка гриба снова села на свое место.

Тонкие металлические подпорки, которые так смущали Пичуева хрупкостью и невесомостью, оказались стальными тросами. Они дрожали, словно натянутые струны, гудели от напряжения. Только сейчас понял Пичуев, что перед ним удивительная конструкция, похожая на воздухоплавательный аппарат. Вряд ли стоит сомневаться, какая же еще сила, кроме легкого газа, может приподнять пустотелый диск. Пичуев не слышал ни шума винтов, ни рева реактивного мотора, что могло бы опровергнуть эту догадку.

И вдруг почувствовал, как в радостной тревоге забилось сердце. А ведь он, радиоинженер Пичуев, еще не подумал о самом главном - о том, что не в институте телевидения, а здесь, на аэродроме, решалась его давнишняя мечта. Будут люди видеть Москву за тысячи километров - и на Чукотке, и на Маточкином Шаре, зимовщики, пограничники, колхозники Алтая, трактористы новых земель, моряки на кораблях, весь советский народ. А может быть, и люди всего нашего полушария?

"Нет, это уж слишком". Как исследователь, по привычке заставил себя успокоиться, понимая, что в таком состоянии, когда говорит волнение сердца, серьезные мысли тихонько выжидают. Пичуев сознательно и планомерно, как и всегда в подобных случаях, гасил это лишнее волнение, для чего придумывал несуществующие технические препятствия. Сейчас он ограничивал возможности летающего диска, считая высоту его полета ничтожной, - где уж тут думать о приеме на Чукотке? Подъемная сила тоже мала: телевизионная станция свинцовым грузом прижмет диск к земле. Напрасная затея!

Но молодой инженер верил опытному радисту Дерябину. Разве он не представляет себе, что необходимо для телевидения? Разве не знает, с какой высоты нужно передавать, чтобы получить достаточную дальность? Не знает, сколько весит аппаратура? "Нет, не зря старик привез меня сюда", - подумал Вячеслав Акимович и снова ощутил радостное беспокойство.

- Ну и как? - подойдя, спросил Дерябин. - Пригодится конструкция Пояркова?

- Высота? - деловито осведомился Пичуев: ведь этим определялось главное.

- До двухсот.

Пичуев удивленно переспросил:

- До двухсот? Так мало? Вы же понимаете: высотные здания... - колко напомнил он, но тут же заметил, что у Дерябина задрожали от смеха стекла очков.

Борис Захарович не мог сдержаться и явно подсмеивался над своим бывшим студентом.

- Милый вы мой, - оказал он, видно довольный его наивным вопросом, - я же подразумеваю километры.

- Или я действительно жалкий профан, - начал рассерженный Пичуев, - или вы решили рассказывать анекдоты. Насколько мне известно, летающие аппараты легче воздуха не могут подняться выше тридцати километров. А если хотите забраться выше, то объем их должен быть гигантским, несомненно в десятки раз больше этого диска.

- Истина, молодой человек, истина! - не переставая улыбаться, подтвердил Борис Захарович. - Ну, а что вы скажете насчет ракеты?

Пичуев взглянул на диск. Какая тут к черту ракета? Совсем не похоже. Да и, кроме того, диск приподнимался, как аэростат, он видел это собственными глазами.

- Теперь поговорим о деле. - Дерябин взял гостя под руку и повел в тень диска. - Нас, метеорологов, да и не только нас, а и многих других специалистов, интересует телевизионная установка в летающей лаборатории. Я думаю, что найдутся ученые, которые дорого бы дали за один час наблюдений у телевизора, где на экране видна Земля с высоты двухсот километров.

- А сами наблюдатели не могут подняться на эту высоту?

- Незачем. Связано с большими осложнениями и риском.

У самого основания цилиндра, на котором покоился диск, открылась дверь, из нее вышел невысокий широкоплечий парень в защитной гимнастерке и сапогах. Вячеслав Акимович узнал в нем провинившегося техника, - его, бедного, отчитывал строгий начальник Дерябин.

- Все готово, Борис Захарович, - сказал техник, не поднимая на него глаз. - Подключил.

Старый инженер усмехнулся в усы.

- То-то! Вот, изволите видеть, - он повернулся к Пичуеву, кивком головы указывая на техника, - Тимофей Бабкин. Парень смекалистый, дело знает. Но сегодняшнего я ему не прощу. Типичный перестраховщик!..

Дерябин рассказал, что при первых испытаниях прибор, разработанный Бабкиным и Багрецовым, капризничал, пришлось с ним много повозиться. В результате получилась вещь стоящая. Но, несмотря на высокую оценку их прибора. Бабкин вдруг обратился за. разрешением заменить новую конструкцию старой - как он говорит, для надежности.

- Совестно, молодой человек, совестно! - Дерябин укоризненно покачал головой. - Можешь не верить девушкам - твое дело, - но в науку верить обязан.

А Тимофей Бабкин, техник из лаборатории No9 института метеорологии, стоял перед начальником, опустив покорную стриженую голову. Не в первый раз ему приходилось выслушивать справедливые замечания Бориса Захаровича. Однако сейчас, в присутствии постороннего инженера, Бабкин чувствовал себя обиженным. Можно было отозвать в сторону и там отчитать покрепче, а не срамить перед гостем. Нет, не понимает начальник всей тонкости человеческой психологии. Разве Бабкин не верит в науку? Очень даже верит. Но вот насчет глубины своих знаний и умения ими пользоваться Бабкин сильно сомневается. И нет тут ничего зазорного. Доживёт Тимофей до лысой головы, тогда и разговор будет другой. А пока тычешься носом, как слепой щенок, все тебе кажется страшным, неуютным, неудачи подстерегают на каждом шагу, всюду тайны и загадки. Сделаешь аппарат, надеешься на него, веришь. Вдруг в самый ответственный момент камуфлет получается: он категорически отказывается работать... Так и сейчас было.

Дерябин объяснял гостю устройство летающей лаборатории, а Бабкин стоял рядом, ждал приказаний. Это из-за него на полчаса отложили испытания. Трудно работать молодому технику в научном институте. Никак не соразмеришься, не угодишь. За смелость - выговор, за лишнюю осторожность тоже по головке не гладят. Вот и найди тут правильную линию... Трудно, ох, как трудно ее отыскать, когда в двадцать два года тебя считают специалистом и чуть ли не настоящим изобретателем, а ты еще ничего не умеешь делать!

Напрасно прибеднялся Тимофей. Требовательный к себе, упрямый в работе, он уже познал вечную неудовлетворенность исследователя в поисках совершенства. Этому его научили старшие товарищи по лаборатории. Никогда бы он не променял свой видавший виды монтажный стол с впитавшейся в дерево канифолью, темными пятнами от паяльника, исцарапанный и обшарпанный, на какой-нибудь другой, с зеркальным стеклом и мраморно-бронзовым письменным прибором.

Подавленное состояние Бабкина объяснялось просто. Зачем жаловаться на капризы техники? История эта обычная, поправимая, и не Тимофею о ней печалиться. Личные мотивы, не связанные с работой в институте, волновали Бабкина. Несчастная влюбленность? Разве этого не бывает? Ходил бы, грустил Тимофей, как миленький. Опять не то. Серьезный, положительный Бабкин терпеливо ждал назначенного судьбой часа, когда не будет разлучаться со Стешей Антошечкиной. Жила она далеко, в деревне Девичья Поляна, куда однажды летом приезжали Бабкин и Багрецов для испытаний радиометеостанции.

Ничего не понимал старик Дерябин, говоря, что девушкам можно не верить. Это смотря каким. Ведь Борис Захарович никогда не видел Стешу. А Тимофей верил ей, подчас забывая даже науку, в которую верить обязан, и вовсе ему не совестно. Вот уж ни капельки. Кто знает, не ради ли Стеши окончит он заочный институт раньше срока...

Но что тревожило Тимофея? Почему за последние дни он стал особенно молчалив и задумчив? Это заметили многие, даже Борис Захарович. Бабкин по натуре человек спокойный, немногословный, его нельзя упрекнуть в излишней чувствительности и сентиментальности. Но в эти дни он испытывал странное, непривычное ему ощущение, будто потерял что-то, чего-то ему не хватает.

Много лет подряд Бабкин не расставался с Димкой Багрецовым. Даже в командировки всегда посылали их вместе. Вместе они проводили свой отпуск. Но на этот раз пути разошлись.

Димка вдруг решил отправиться в экспедицию. Готовились новые и очень ответственные испытания диска, поэтому Дерябин не мог отпустить сразу двух техников. Тимофей упрашивал Димку подождать до августа - поедут вместе, куда только ему захочется, пусть в экспедицию, в горы, на море, к черту на рога. Ничего не вышло. Строптивый друг не мог упустить, как он говорил, единственного случая в жизни, простился с Тимофеем и исчез.

А дело было в карманных радиостанциях, которыми в основном занимался Димка, Бабкин лишь помогал ему. Зная, что каждый изобретатель считает свое детище чуть ли не высшим проявлением человеческого гения, Бабкин весьма критически относился к аппаратам, находя в них все новые и новые недостатки. В то же время он понимал, что настойчивость и, если хотите, упрямство

совершенно

необходимые свойства характера, помогающие изобретателю в борьбе с равнодушными, мелкими, косными и прочими себялюбцами, к каким Димка причислял некоего Толь Толича.

Багрецов не обманывал себя. Опытные инженеры оценили образец радиостанции как остроумную, во всяком случае, интересную конструкцию. Но практическое применение таких малюток вызывало некоторые сомнения. Впрочем, для экспедиций и альпинистов они, пожалуй, хороши. "Вы едете испытывать в горах? - опросили специалисты. - Прекрасное решение! Желаем удачи".

Начальник экспедиции всерьез заинтересовался аппаратами, хотел их проверять сам. У него было одно предположение - правда, пока еще не додуманное, - но и так карманные радиосигнализаторы Багрецова могли бы принести пользу в экспедиции. "Жду вас с нетерпением", - сказал начальник и уехал отдыхать.

Димка все же увязался с экспедицией, считая, что будет самым последним дураком, если не использует этого случая. Скромная должность радиста не смущала техника исследовательского института, привыкшего к сложным испытаниям новых приборов. Уж если Димка что решил, то в лепешку расшибется, а настоит на своем. Это хорошо знал Тимофей, но поведения его не одобрял. Какое глупое упрямство! Люди набраны, штаты заполнены, сам помощник начальника экспедиции недвусмысленно дал понять Димке, что обойдется без него, - радистов достаточно.

"Где он сейчас, Димка? - грустил Тимофей. - Чудак, почему не напишет? Удалось ему встретиться с начальником экспедиции или нет? Неужели все еще чувствует себя на птичьих правах? Никакой гордости, одно упрямство. Воображаю, как этого "второго радиста" шуганет начальник, когда тот предстанет перед его светлые очи", - думал Бабкин, уверенный, что из Димкиной затеи ничего не выйдет. Ведь перед самым отъездом приняли еще одну радистку.

Бабкин беспокоился, злился и на него и на себя. "Ни к чему все это, ни к чему", - мысленно повторял он, стараясь освободиться от странной и непривычной тяжести на сердце. Глупое, неприятное состояние.

...А инженеры все еще обсуждали технические особенности летающего диска. О Бабкине позабыли; впрочем, он и не напоминал о себе, - когда нужно, позовут, а сейчас стой смирно, не мешай и будь незаметным; видишь, не до тебя. Решался серьезный вопрос. Тимофей это чувствовал, искоса посматривая на молодого инженера с зажатой в углу рта длинной трубкой. Приехал он сюда, конечно, не ради любопытства и не на экскурсию.

- Почему в нашем институте ничего не знали о диске? - спрашивал Пичуев у Бориса Захаровича. - Ведь он построен не только для метеорологов?

- А как же вы думали, батенька! У нас здесь целый колхоз. Объединились с физиками, астрономами, радистами, летчиками. Кого только вы не встретите возле этой комплексной лаборатории!.. Глядите, - Дерябин указал тростью на антенны, блестевшие под диском, - это, как вам известно, хозяйство радистов. Они будут изучать условия распространения разных волн. Видите - сопла двигателей, - он нацелился палкой на край риска. - Тут их много, причем не все они необходимы. Но как можно отказаться от испытаний новых типов ракетных двигателей в ионосфере, если есть лаборатория, способная подняться на такую высоту! Вы, конечно, понимаете, что все данные испытаний автоматически по радио передаются на землю и записываются на пленку.

Старого радиоинженера, несомненно, занимала мысль о первом путешествии за пределами земного притяжения, где совсем по-новому будут использованы возможности радиотехники.

- Вы молодой скептик, - говорил он Пичуеву, раздраженно стуча палкой по бетонным плитам. - Спрячьте улыбочку, дорогой мой. Хоть я и старая калоша, но уверен, что доживу до того времени, когда наши с вами аппараты будут кружиться вокруг Луны. Мы сначала с Земли, из дому, посмотрим, как выглядит ночная красавица вблизи. Стоит ли она внимания? Может, и незачем посылать туда людей, техникой обойдемся?

Пичуев слыхал об этой идее. Ясно, что первые путешествия на соседние планеты будут без людей. Надо сначала все проверить, а потом уже отправлять человека в ракетоплане.

- Двести километров высоты, на которую поднимется паша лаборатория, чепуха в сравнении с расстоянием до Луны, - продолжал Борис Захарович и тащил за рукав "молодого скептика" в сторону от диска, - прыжок блохи. Но если бы вызнали, как важно для науки вырваться за пределы земной атмосферы! Не случайно эта лаборатория несет с собой довольно приличный груз всяких приборов. Конструктор Поярков прямо за - голову хватается, зеленеет от гнева, когда на него наседают аэрологи или, например, радиофизики с требованием разместить в диске лишнюю сотню килограммов. Вы еще с Поярковым встретитесь, усмехнулся он, вспомнив, как за каждый килограмм спорил с ним до хрипоты. Видите, по краям диска обтекаемые колпаки, - Дерябин показал тростью на блестящие полушария, похожие на выпуклые пуговицы. - Там раньше стояли аппараты Набатникова.

Увлеченность старика Дерябина, его стремление к познанию бескрайнего мира передались и Вячеславу Акимовичу. Никогда он об этом не думал, а если и мечтал, то осторожно. Но он гнал от себя эти мысли, подчиняясь единственной, что им завладела давно: дальность, дальность телевидения, и, конечно, на Земле, - какой же чудак будет строить телевизоры для разглядывания лунных кратеров, если мы пока еще не можем видеть Москву хотя бы за тысячу километров от нее? Трудно было сосредоточиться, но в туманной неясности уже четко вырисовывались, как рельсы, уходящие вдаль, пути решения основной задачи. Без всяких ракетных установок, а лишь используя лабораторию, как гигантский стратостат, плавающий в воздушном океане на высоте двухсот километров, возможно обеспечить дальний прием телевидения.

- Пойдемте к Пояркову, - сказал Дерябин, повесил трость на руку и вместе с гостем торопливо зашагал к основанию гриба.

Оглянувшись, он заметил, что Бабкин нерешительно топчется на месте, и поманил его пальцем.

- Ага, испугался, парень? Идем, идем! Он сегодня не кусается, добрый.

Речь шла о конструкторе Пояркове. Он так придирчиво относился к техникам, устанавливающим аппаратуру в диске, что Тимофей старался возможно реже попадаться ему на глаза.

Поярков был человеком мягкого характера, незлобивым и, как говорили его друзья, на редкость чутким, отзывчивым. Любил он свой тихий кабинет, цветы на столе, чуть слышную музыку в приемнике. Любил возиться со всякой живностью щенятами, котятами, рыбками в аквариуме. Приучил скворца садиться на плечи и говорить два-три слова, чем страшно гордился перед знакомыми. Короче говоря, молодой конструктор считался человеком безобидным, легким в отношениях с окружающими, приятным. Его "тихие радости", вроде щенят или говорящего скворца, вызывали у друзей снисходительные улыбки, но все это так любопытно сочеталось в характере Пояркова, что невозможно представить себе его образ другим.

Инженеры, ученые-гости из других институтов, с которыми Пояркову приходилось сталкиваться лишь на работе, люди весьма объективные и заслуживающие полного доверия, утверждали в один голос, что Поярков злой, черствый, неприятный человек, что ему не хватает воспитания и хотя бы минимальной сдержанности.

А что мог сделать несчастный, замученный бессонницей конструктор, когда за эти дни его несколько раз вызывали то к начальнику конструкторского бюро, то в главк, то в техсовет министерства с просьбой "изыскать возможности" установки еще одного - уже последнего - прибора? Вот письмо из научно-исследовательского института: очень просят помочь, дело громадной важности, Поярков показывал расчеты грузоподъемности лаборатории, разворачивал чертежи и спрашивал инженеров: "Куда прикажете втиснуть еще новую "бандуру"? Она не помещается в отсеке для аппаратуры. Энергетическое хозяйство тоже перегружено. Электрики считают, что для питания нового прибора нельзя выделить ни одного ватта энергии".

Будто бы на этом дело и кончалось. Нет. Представители институтов оказывались настойчивыми, приезжали лично разговаривать с Поярковым. Каждый из них хотел своими глазами убедиться, что приборы, которые, по мнению виднейших ученых, должны открыть новые пути в науке, действительно не могут быть размещены в отсеках летающего диска.

Конструктор зверел, превращался в лютого тигра, когда кто-нибудь из этих ученых, размахивая бумажкой с резолюцией, требовал найти "местечко" для его аппаратов. А в резолюции начальника конструкторского бюро было сказано: "Товарищу Пояркову. Прошу переговорить. Постарайтесь помочь". Начальник знал, что диск перегружен, камеры забиты донельзя, но все же уступал настойчивости заинтересованных лиц. Пусть сами смотрят, диск, как говорится, не резиновый. Он хоть и может увеличиваться в объеме, но камеры для аппаратуры остаются такими же тесными.

Такова была обстановка, когда Борис Захарович повел своего гостя к Пояркову. Надежда на успех казалась ничтожной, но стремление старого инженера применить телевидение для службы погоды и помочь Пичуеву в решении его собственных задач заставило действовать достаточно напористо.

Пичуев с любопытством рассматривал цилиндр, поддерживающий диск. Это было прочное сооружение из ребристого металла, выполняющее роль своеобразной причальной мачты, как у дирижаблей. Но это сравнение было не совсем точным: диск вплотную садился на основание, а не болтался по ветру, как дирижабль, после приземления диск закрепляли на вершине цилиндра.

- Прошу! - Борис Захарович открыл овальную дверь и пропустил гостя вперед.

Внутри цилиндра шла винтовая лестница. Пичуев обратил внимание на прочность и надежность конструкции, поддерживающей диск; ребристый металл служил только облицовкой решетчатой формы, похожей на каркас гигантской пароходной трубы. Сверху, из круглых иллюминаторов, лился неяркий, рассеянный свет.

Пичуев слышал под собой гулкий топот и легкое постукивание трости. Это поднимались вслед Борис Захарович и Бабкин.

Но вот молодой инженер взобрался на самую верхнюю площадку и остановился. Над головой темнел люк, к нему вела тонкая лесенка, похожая на самолетную.

- Теперь карабкайтесь за мной, - сказал Дерябин и, кряхтя, полез в люк. Пусть лучше я буду первой жертвой.

Бабкин решил, что на этот раз Поярков будет швыряться тяжелыми предметами. Сегодня он категорически запротестовал против пустяковой дополнительной батареи. Ясно, что после этого он не согласится на установку громоздкой телевизионной аппаратуры.

Поднимаясь вверх и наблюдая за мелькающими над головой белыми туфлями Пичуева, Тимофей глубоко ему сочувствовал и всем сердцем желал, чтобы инженер не ушел отсюда обиженным.

Будто в узкую трубу протискивался Пичуев, локти его касались гладких стенок. Это было так непривычно-странно, что он уже позабыл о предстоящей встрече с Поярковыми гораздо больше интересовался самой конструкцией диска, чем размещением в нем аппаратов.

Прежде чем начать дипломатический разговор с Поярковым, Борис Захарович показал гостю механизмы управления. Они могли сжимать или увеличивать гофрированную металлическую оболочку диска, изменяя его объем. Это происходило либо автоматически по мере подъема диска, либо по желанию человека, посылающего радиосигналы с земли.

Дерябин привел пример, поясняющий эту систему: при включении реактивных моторов на большой высоте диск как бы сплющивается, превращаясь в своеобразную "летающую тарелку".

- То есть пугало американского обывателя, - усмехнулся Вячеслав Акимович.

- Угадали. Мы уже подшучивали над конструктором. Американские газеты скоро завопят, что они были правы: у русских действительно существуют летающие диски - новое секретное оружие.

"А ведь это вполне возможно. Стоит только появиться на страницах американской газеты сообщению своего московского корреспондента, что видел над Химками летающий диск, как местные писаки сразу же обработают эту сенсационную новость, начнут кричать, будто бы диск уже замечен "очевидцами" у западных границ Штатов. Грустно, конечно, но что поделаешь".

Пичуев осматривал летающую лабораторию, где все было приспособлено для решения сложнейших научных задач.

Небо над родиной бесконечно. Дерзкая человеческая мысль проникает в глубины вселенной. Скоро мы будем рассматривать далекие миры - глазами телевизионных камер. Но как сделать, чтоб все люди нашей планеты своими глазами увидели новый, почти незнаемый ими мир? Как показать "среднему американцу", отравленному ложью, кого воспитывают в ненависти к Советской стране, как показать ему нашу великую правду, мирный труд строителя, чтоб понял нас и нашу тревогу за судьбы всего человечества?

Молодой инженер уже не слушал рассказа Дерябина, скользил равнодушным взглядом по панелям приборов, односложно делал свои замечания и думал только об одном:

"Нашу страну должен видеть весь мир!" Он хотел, чтоб на экранах телевизоров у англичан, французов, голландцев, греков появились улицы наших городов, берега Волги, стройки и заводы, колхозные поля и бывшие пустыни. Весь мир должен увидеть наших людей, творцов и созидателей, видеть в труде, чтоб понять душу советского народа.

Глава 4

МИР ДОЛЖЕН ВИДЕТЬ!

Вячеслав Акимович хотел как можно скорее встретиться с Поярковым, чтобы услышать от него согласие на проведение первых опытов, но Дерябин не торопился, подробно рассказывая гостю о спектрографах и актинометрах новой конструкции, будто и не замечая его нетерпения.

Рассеянно дотрагиваясь до полированных кубиков, где тикали часовые механизмы, жужжали крохотные моторчики, щелкали автоматические выключатели, Пичуев мысленно задавал себе вопрос: "Если телевизионный передатчик будет поднят в ионосферу, то можно ли его принять за несколько тысяч километров от места подъема?" Инженер вспоминал формулы, представлял себе клетчатые графики, пересечение кривых, высчитывал в уме напряженность магнитного поля и тут же отвечал положительно: "Да, можно".

Он спрашивал себя о выборе волны для радиолинии, идущей к диску, о весе передатчика, об антеннах и прикидывал, сколько нужно времени, чтобы смонтировать всю телевизионную установку. При этом он испытывал радостное чувство. Решение казалось близким, все вопросы находили свой ответ. Еще бы! Знаний у инженера Пичуева достаточно, они аккуратно разложены по полочкам в кладовой памяти. Мысленно вычерчивал он разные схемы. Вот самая простая. В летающей лаборатории устанавливается обыкновенный телевизионный приемник и принимает программу Московского телецентра. Через передатчик, тоже находящийся в диске. Она транслируется чуть ли не по всей стране. Дерябин упоминал о способности диска долгое время находиться на одном месте, повисать в безвоздушном пространстве, вроде вертолета. В данном случае используется сила реактивных моторов.

Пичуев видит, как перед глазами разворачивается новый чертеж.

В центре диска вычерчены два квадратика. Это передатчик и приемник. Внизу, то есть на земле, стоит автобус. На кузове - буквы "ПТУ", что означает: передвижная телевизионная установка. Такие машины подъезжают к театру или стадиону, откуда должна идти внестудийная передача. Это - обычная проверенная система, уже давно применяющаяся в телевидении.

Вячеслав Акимович представляет себе как бы вышитую на чертеже красную пунктирную линию. Мелкими стежками тянется она от машины, но не к телецентру, как всегда, а к диску. Оттуда веером расходятся еле заметные линии и падают, как дождь, на землю. Линии идут к телевизорам, которых - как мечтал инженер будет очень много, во всех уголках страны и далеко за ее пределами.

- Куда же он запропастился? - удивился Дерябин, возвратившись в центральную кабину вместе со своими спутниками.

Пояркова нигде не было, хотя Бабкин и утверждал, что конструктор оставался в диске.

- Наверное, к моторам пошел, - высказал Он предположение. - Тут я одного инженера встретил, товарищ Поярков с ним здорово поспорил.

- Что ж ты раньше не сказал? - недовольно заметил Борис Захарович. - Все ясно, спор должен заканчиваться на месте преступления. Пошли туда!

Он решил, что время для переговоров выбрано неудачно. Поярков расстроился окончательно, когда узнал о повышенном расходе горючего в основных двигателях. Потолок летающей лаборатории резко уменьшался, так как потребовалось заполнить все баки. Сегодня для объяснений должен был приехать конструктор двигателей. Можно ему посочувствовать.

Пролезая в узкий коридор, Дерябин, чтоб подбодрить гостя, пошутил:

- Явное неуважение к старости! Не подумал конструктор, что нашему брату, старику, трудновато ползать по этим чертовым трубам.

Внутри диска был жесткий каркас из полых труб, которые служили ходами сообщения между группой двигателей и центральной кабиной. Трубчатый каркас напоминал гигантское колесо с пустотелым ободом и такими же полыми спицами, внутри которых можно было ходить.

Дерябин шел, тяжело согнувшись, как он говорил - "в три погибели". За ним продвигался Вячеслав Акимович. Болела спина, ноги скользили по гладкой поверхности металла. Стенки трубы радужно сияли, отчего казались расплывчатыми и чуть ли не прозрачными. Далеко впереди горела тусклая лампочка.

Прошли мимо коридора с движущимися рычагами. Здесь Пичуев уже был, но тогда Борис Захарович провел его сюда с противоположной стороны, по другому радиусу. Снова увидел Пичуев частокол из блестящих труб, они плавно опускались и поднимались, словно диск тяжело вздыхал перед новыми испытаниями. Что-то его ждет в заоблачных высотах?

Опять пересекался радиус. По правую и левую сторону тянулся второй кольцеобразный коридор с рядами из тонких труб. Они тоже двигались. Вероятно, от жары нагревался газ, объем диска увеличивался, а какие-нибудь автоматические приборы контролировали это изменение, заставляя рычаги сжимать упругую гофрированную оболочку.

Каркас диска напоминал не совсем обычное колесо. В нем находилось еще два полых кольца. Пичуев решил, что вся эта конструкция чем-то похожа на жилище крота. Тяжело пробираться по такому лабиринту.

Но вот будто бы и конец путешествию. Лампочка освещает двигатель, закрытый цилиндр с изогнутыми цветными трубами и деталями, абсолютно незнакомыми Пичуеву. Откуда-то доносилось гудение и прерывистый треск.

- В какой же стороне искать хозяина? - спросил Дерябин, потирая шею и поглядывая направо и налево по коридору. - Ау! - закричал он, прислушался, но никто не ответил. - Честное слово, как в лесу!

Подойдя ближе, Вячеслав Акимович увидел, что двигателей было несколько. Последний из них наполовину скрывался за поворотом. Двигатели располагались по всей окружности диска, на равном расстоянии друг от друга. Пичуев понимал, что старику вовсе не улыбалась перспектива пройти по узкой трубе лишнюю сотню метров, возможно, Пояркова надо было искать за ближайшим поворотом, а может случиться, что найдешь его, только обойдя чуть ли не весь коридор по окружности.

Бабкин протиснулся к Борису Захаровичу.

- Подождите здесь. Я мигом найду.

- Ничего ему не говори, - сурово предупредил Дерябин и, после того как техник скрылся за поворотом, сказал, как бы извиняясь перед гостем: - Бедный Поярков стал уже прятаться от нашего брата. Сами понимаете, всем хочется примостить сюда лишний приборчик.

Вячеслав Акимович рассмеялся, догадываясь о причине беспокойства старого инженера. Если бы техник сказал Пояркову о надвигающейся опасности, то вряд ли он стал бы ее дожидаться. Не легко найти человека в таком лабиринте, пусть, мол, попробуют...

Скоро Бабкин вернулся. Указал направление и пропустил начальника с гостем вперед, что было вежливо и к тому же предусмотрительно. Хороший человек Поярков, но при данной ситуации встречаться с ним не хотелось.

Гудение прекратилось как-то сразу. В наступившей тишине загремел голос рассерженного конструктора:

- Ни одного грамма! Только через мой труп! Когда на ишака кладут один мешок, он везет. Когда два - тоже везет. Положили третий - ишак оборачивается и посылает хозяина к черту.

Кто-то пытался убедить Пояркова:

- Но в процентном отношении...

- Никаких процентов! Мы уже сняли аппаратуру чичагинского института. Да вы знаете Чичагина? Этот директор, от своего не отступится. Душу вынет. Но все же согласился с решением техсовета.

Вячеслав Акимович вздохнул. Обстановка, мягко выражаясь, неподходящая. К этому мнению должен был присоединиться и Дерябин. Что же касается техника Бабкина, то он держался иного мнения. Все равно, когда говорить с конструктором. Ни сегодня, ни завтра Поярков не согласится на установку каких бы то ни было аппаратов, коли утром выбросил из кабины аккумуляторную батарею, тайно подключенную Бабкиным на всякий случай и для абсолютной надежности.

В металлической трубе раскатисто громыхал голос Пояркова:

- Да что вы меня мытарите? Назначайте любую комиссию! А я умываю руки! Нельзя работать, когда каждый за, горло берет...

Бабкин чувствовал себя как внутри рупора огромного громкоговорителя. Звуки теснились, ударялись о гладкую стену и ощутимым, словно ветер, потоком мчались по трубе.

- Ни грамма! Ни грамма! - Голос оглушительно звенел, как металл, даже стены трубы боязливо вздрагивали.

Борис Захарович обернулся и, заметив, что настроение гостя явно понизилось, беспечно усмехнулся.

- Эх, если бы этот страх да к ночи... Ничего, он парень отходчивый.

Наконец возле одного из двигателей Пичуев увидел Пояркова. Из-за спины Дерябина, шедшего впереди, трудно было рассмотреть лицо конструктора, которого так жаждал встретить еще один представитель еще одного исследовательского института. Пичуев понимал, что эта встреча пока не обещает ничего хорошего, а потому замедлил шаги и стал наблюдать издали. Дерябин должен был подготовить почву.

Поярков, по-бычьи наклонив голову, решительно двинулся к нему и начал без обиняков:

- Не ожидал от вас, Борис Захарович, не ожидал! Зачем понадобилась еще одна аккумуляторная батарея?

Дерябин хотел было объяснить, но Тимофей его предупредил.

- Моя вина, - признался он, выступая вперед. - Насчет батареи я ничего не говорил Борису Захаровичу.

- Помолчи, Тимофей, - оборвал его Дерябин. - Тебя не спрашивают. Адвокат какой нашелся! Простите, товарищ Поярков, - он низко склонился. - Мы разве не уложились в предоставленные нам килограммы? Разве у метеоинститута исчерпаны все возможности поставить лишнюю батарею?

- В том-то и дело, что лишнюю! - рассердился конструктор.

- Кто это определил? Вы?

Борис Захарович заранее предугадал ответ. Его задела самонадеянность молодого конструктора. Всякое можно простить, но нельзя же так бесцеремонно вмешиваться в чужие дела! Откуда Пояркову знать, какая лишняя батарея, а какая необходимая?

Бабкин переминался с ноги на ногу, уверенный, что его непосредственный начальник Борис Захарович не прав. Конечно, он в обиде на Пояркова, но, говоря по совести, батарея была

действительно лишней.

- Бесполезный спор! - устало поморщился Поярков. - Даже техник ваш знал, что без нее можно обойтись.

- Если вы ссылаетесь на такое авторитетное мнение, то... - Борис Захарович дрожащей рукой поправил очки, - то... прошу вас, товарищ Бабкин, поясните.

Тимофей молчал. Ему не хотелось огорчать старика, к тому же противное чувство самосохранения подсказывало, что не стоит ссориться с начальством. Бабкин был доволен его отношением к себе и не желал другого. Кроме того, хоть и небольшой у Бабкина жизненный опыт, но и он предупреждал, что часто из-за пустяковой неосторожности, необдуманного слова человек может серьезно пострадать.

- Я плохо разбираюсь... - старался увильнуть Тимофей от прямого ответа.

Дерябин возмутился:

- А ты, друг, не юли! В чем это ты не разбираешься? Кому-кому, а Бабкину должно быть известно, необходима батарея или нет! Доложи своими словами, ежели потребовалась твоя консультация.

Отступать было невозможно, Тимофей краем глаза взглянул на начальника. На губах совершенно непонятная улыбка, а брови сердито сдвинуты. Кто его знает, что у него на уме, какие планы?.. Почему он так настаивает?

- Батарея все-таки нужна, - вымолвил техник, стыдливо потупившись.

Поярков недоуменно пожал плечами.

- Обойтись нельзя?

- Я так думаю. - Бабкин еще ниже опустил голову.

- Ты это всерьез? - спросил Дерябин и от неожиданности присел на корпус двигателя. - Как нельзя обойтись?

Ничего не понимал Тимофей. Чем же расстроен начальник? Разве не такого ответа он ждал? Бабкин расстегнул воротник. "Как жарко в этой проклятой трубе! От солнца, наверное, раскалились стенки. Нет, не обманывай себя, Тимофей, здесь прохладно, но ты как в огне... от стыда".

Борис Захарович во всем доверял новому технику. Приборы, которые он устанавливал в отсеках летающего диска, разрабатывались в девятой лабораторий. С ними Дерябину еще не удалось как следует ознакомиться - времени не хватало. За короткий срок Бабкин показал себя как нельзя лучше. У него были знания, практика, разумная инициатива, искренняя любовь к своему делу, примерная дисциплина. Короче говоря, начальник второй лаборатории Дерябин мог гордиться своим помощником. Этот парень не подведет.

Вот почему у Бориса Захаровича не было оснований сомневаться в правильности утверждения Бабкина. В девятой лаборатории он долго возился с новыми, мало знакомыми Дерябину аппаратами, сам придумал схему электронного прерывателя. А если так, то кто же должен знать лучше Бабкина, нужна ли при установке этой аппаратуры дополнительная батарея?

Старый специалист понимал, какие странные и неприятные явления - вой, свист, трески - могут возникнуть в приемниках и разных электронных схемах, когда они все связаны общим питанием. Видно, Бабкин этого и боялся. Недаром появилась отдельная батарея.

- Ну, значит, не судьба, - помолчав, сказал Борис Захарович и, как всегда, чтобы успокоиться, стал протирать стекла очков. - Не повезло нам, товарищ Пичуев. - Он обернулся назад и, не видя его, крикнул в темноту: - Да где же вы?

Вячеслав Акимович стоял поодаль, чувствуя себя лишним в разговоре о дополнительной батарее. У противоположной стороны двигателя еле различалась плотная фигура его конструктора. Так же как и представитель телевизионного института, он молча выжидал, чем кончится спор. И тому и другому хотелось получить согласие Пояркова на то, чтобы дополнительно нагрузить летающую лабораторию. Впрочем, сейчас уже не было никакой надежды, коли речь шла о пустяковой батарее, весом в полсотни килограммов.

Пичуев появился из темноты, и Борис Захарович представил его Пояркову.

При упоминании о

телевидении

лицо

конструктора

болезненно передернулось.

- Успокойтесь! - Борис Захарович похлопал его по плечу. - Миллионы будущих телезрителей претендуют всего лишь на сто килограммов.

Поярков нетерпеливо застучал ногой по звенящему полу.

- Может быть, они вам подсказали, какую аппаратуру снять? Не обойдутся ли они без метеоприборов вашей лаборатории? Тогда - пожалуйста! Мне все равно.

- Шутки в сторону! - Дерябин вынул из кармана блокнот. - Я шел сюда с готовыми расчетами. Думал, что удастся сократить вес всего нашего хозяйства. Например, убрать дополнительную батарею, заменить мощный генератор и еще кое-что по мелочам. Глядишь, и выгадаем сотенку...

Приподняв колючие брови, Поярков наморщил лоб.

- Новое дело! Чего же вы артачились, когда я сам предложил выбросить батарею?

- В том-то и загвоздка. - Борис Захарович перелистывал блокнот. - Эта батарея висит у меня камнем на шее. Если ее выбросить, то придется заново возиться с регулировкой. Не успеем.

Бабкин слушал этот разговор, чувствуя, как у него отнимаются ноги. Он понимал, что следует сейчас же признаться: "Произошла ошибка, не судите строго. Батарею я зря сюда затащил, для перестраховки. Потом побоялся возразить начальнику, хотел угадать его мнение, но и тут ошибся..." В голову лезли всякие дипломатические уловки и хитрости. "Можно предложить испытания аппаратов без батареи и при этом, что совсем нетрудно, найти хоть маленькую неполадку, - думал он. - Тогда надо заявить, что именно такой пустяк и заставил меня осторожничать... Нет, как же это я, комсомолец, - и вдруг обманщик, трус? С ума сойти можно!"

- Батарея... не обязательна, - наконец прошептал он пересохшими губами. Она на всякий случай...

Бледнея и смущаясь под суровым взглядом Бориса Захаровича, Тимофей каялся. Это было противно, как оскомина на зубах, и, что самое главное, болезненно стыдно. Никогда такого не повторится!

Пичуеву хотелось поскорее забыть о неприятном инциденте, свидетелем которого он невольно оказался. Тут, как говорится, дела семейные. Пусть старик сам в них разбирается, а его, инженера Пичуева, сейчас интересует другое. Если верить технику насчет батареи, то уже появляются какие-то проблески надежды. Важно зацепиться. Нашли пятьдесят килограммов, а там Борис Захарович еще отвоюет столько же у своих друзей метеорологов. Он здесь почти хозяин, ему и карты в руки.

- Завтра же проверю необходимость отдельной батареи, - говорил Дерябин, подводя первые итоги летучего техсовещания представителей трех институтов. - А вообще, постараемся выкроить нужные нам сто килограммов.

- Может, и для нас найдете? - на всякий случай спросил конструктор двигателя. Это была его последняя надежда.

Даже Поярков рассмеялся. "До чего же настойчивый дядя! Трудно работать с такими людьми, но полезно. Они тебя никогда не оставляют в покое и часто требуют невозможного. Нет, это неточно. Лучше сказать: "почти невозможного". Разве не так?"

По коридору бежал человек. Под ногами упруго вздрагивал и звенел металл.

- Товарищ Поярков! - гулко, как из железной бочки, послышался голос. От-клик-ни-тесь!..

Бабкин поспешил ответить за него.

В блестящей трубе запрыгала чья-то тень.

- Вот... начальник... просил, - запыхавшись, говорил щупленький паренек, протягивая записку конструктору. - Приказал аллюр три креста. - Он поднял недоуменное лицо и простодушно осведомился: - Аллюр - это чего значит?

Поярков не слышал вопроса, несколько раз перечитал краткое послание начальника метеоинститута, вскинул вверх упрямые брови.

- Приказано предельно облегчить нагрузку лаборатории, - сообщил он. Снять все возможное и невозможное. Освободить ячейки для аппаратов Набатникова. Перед отъездом он просил что-то проверить. Дело срочное, важное. Испытания послезавтра. Сейчас приглашаемся на совещание.

Пичуев растерянно взглянул на Бориса Захаровича. Все рухнуло, биллионы будущих телезрителей, о которых мечтали инженеры, пусть набираются терпения. До них еще не дошла очередь.

* * * * * * * * * *

Только к вечеру после памятного посещения летающей лаборатории Пичуев приехал домой. Ему не хотелось возвращаться в свой институт. Что он может сказать директору, когда так хорошо начавшиеся переговоры об испытаниях телевизионной установки в конце концов не привели ни к чему?

Удрученный он сел в свою "Победу", выехал на Ленинградское шоссе, проскочил мимо Новопесчаной улицы, куда ему было нужно свернуть, и помчался дальше. Быстрая езда успокаивала инженера, отвлекала от неприятных мыслей, и после трудового дня домой он возвращался свежим, "как огурчик", - так говорила мать Вячеслава Акимовича, встречая его на пороге квартиры. Сегодня она не могла этого сказать. Слава - а он для нее всегда останется человеком без отчества - выглядел усталым, озабоченным, рассеянно поцеловал ее в лоб и прошел в кабинет.

Машинально развязывая галстук и переодеваясь в домашний костюм, инженер думал о сегодняшней неудаче. Разговоры с Поярковым, затем с директором метеоинститута ни к чему не привели. Вячеслав Акимович вместе с Дерябиным помчались в министерство. Там выслушали внимательно, вежливо, но после консультации в техсовете все же согласились отложить испытания телевизионных устройств. Если бы раньше сообщили насчет этих возможностей и запланировали испытания, то, конечно, и результат был бы другой. А сейчас надо вооружиться терпением. Вероятно, месяца через три после дополнительных исследований, требуемых Набатниковым, после проверки аппаратуры некоторых других институтов - они давно ждут своей очереди - можно возвратиться и к вопросу о телевидении.

"К тому же я не понимаю причин этой спешки, - заключил свою речь уважаемый представитель главка. - Чем вызвана подобная скоропалительность? Не думаю, что она будет содействовать высокому качеству испытаний. Поставим их в план будущего года".

Конечно, Пичуев соглашался с этим, серьезные испытания готовятся месяцами, а не днями. Но он был настолько взволнован близким решением труднейшей задачи, что любое промедление казалось ему смерти подобным. Кстати, тут примешивалось и личное. Вячеслав Акимович хотел просить директора института изменить план лаборатории, которой он руководил. Работа по цветному телевидению на большом экране скоро будет закончена. Нельзя ли предусмотреть в плане новое задание по увеличению дальности? Этим Пичуев займется с удовольствием. Еще бы! Самое главное направление! Но эта работа только тогда займет подобающее ей место в плане, если предварительные испытания аппаратуры на летающем диске покажут жизненность данной системы.

Не мог Вячеслав Акимович аргументировать этим, доказывая необходимость срочных испытаний. Не мог он выдвинуть и еще один довод, о котором много думал за последние дни. С точки зрения научной и практической инженера интересовал путешествующий передатчик, потерянный студентами. Нельзя ли его принять на большой высоте? Конечно, Пичуев не предполагал подниматься в кабине летающего диска на высоту в двести километров. Современные устройства позволяют управлять приемниками на расстоянии. Принятые в диске сигналы телевидения скажем, с "Альтаира" - возвратятся на Землю через маленький передатчик. Вячеслав Акимович отлично представлял себе эту систему и видел ее, как на чертеже. Надя будет сидеть возле телевизора, ловить передачу с диска. На экране появится не туманное изображение Земли с высоты ионосферного полета, а другая картинка, из которой можно узнать, что делается перед объективом "Альтаира". Смущала лишь его маленькая мощность, но расчеты показывали, что, если приемник поставить в диск, прием "Альтаира" будет вполне возможен.

Суховат был Пичуев, но доброжелателен и, конечно, хотел помочь студентам. Жалко будет, если труды их пропадут даром и аппарат затеряется где-нибудь на складах. А это вполне возможно. Кому же придет в голову, что такое хитрое устройство принадлежит студенческому научному обществу одного из московских институтов? Да не только труды пропадут, пропадет и плод незаурядной смекалки молодого коллектива. Как известно, Вячеслав Акимович не любил слово "изобретательство", хотя в глубине души и чувствовал, что некоторые элементы "Альтаира" очень близко подходят под это понятие.

Надо бы поскорее найти "Альтаир", но, как ни странно, Пичуеву хотелось, чтобы "передающая движущаяся точка" нашлась не сразу и, если возможно, прочертила свой путь от Москвы до Каспия. Интересы науки превыше всего. Мощность "Альтаира" известна, остальные данные тоже, поэтому, принимая его на многокилометровой высоте, можно проверить все, что интересовало Вячеслава Акимовича как с точки зрения теории, так и практического развития новой системы "настоящего дальновидения".

Он решительно тряхнул головой, как бы желая отбросить все эти думы, что волновали его последние дни, и прошел в столовую, к телевизору. Аппарат был новой, совершенной конструкции, мог принимать разные волны, и поставлен в квартире Пичуева для контрольного приема. Инженер щелкнул выключателем. На экране нехотя расплывалось светлое пятно, послышалась музыка.

Торопливо, не в силах поспеть за стремительным многообразием нашей жизни, кинокадры показывали события последних дней. На юге началась уборка урожая. На одном из заводов появился талантливый изобретатель. Выведен новый сорт хлопка. Найдена древняя рукопись. Молодой спортсмен поставил мировой рекорд в беге на средней дистанции...

В искусстве кино Пичуев больше всего любил хронику. За десять минут он мог проехать в разные места Советской страны, побывать за рубежом и хоть одним глазком взглянуть на то, что делается в мире. Поэтому ему казалась особенно близкой исследовательская работа в области телевизионного репортажа, которой занималась соседняя лаборатория, правда пока еще робко. Пичуев считал, что у этой новой техники больше возможностей, чем у кино. Хроника передается сразу же, отпадает процесс обработки и размножения пленки. Но дальность, дальность! Вот основная преграда!

Вячеслав Акимович вышел на балкон, заплетенный бобами.

Цвели настурции и табак.

Москва сияла огнями. Внизу мигали фары машин. Они то появлялись, то исчезали за поворотом. На противоположной стороне улицы высился многоэтажный дом. Двери балконов были открыты. Иногда в них показывались силуэты. Люди входили и выходили, стояли, облокотившись на перила, любуясь привычной, но всегда волнующей и новой картиной вечерней столицы. В небе застыли созвездия кранов. На самом верху одного из них пылало голубое пламя электросварки.

Улица, где жил Пичуев, была тихой. Дети уже спали. Юноши и девушки проходили мимо освещенных витрин, на минуту задерживались возле них, чтобы поглядеть друг на друга, и вполголоса говорили о чем-то своем. За спиной одинокого инженера говорил лишь телевизор. Маме не до разговоров, устает она за день. А больше никого нет. Пустые комнаты.

Начинался концерт. В программе песни мира. Пичуев знал их и многие любил. Но сейчас, возвратившись к телевизору, воспринимал эти песни иначе. Ему казалось, что наше стремление к миру лучше всего выражается не словами и музыкой, а самой жизнью, пусть даже бегло показанной в кинохронике, и видеть ее должны миллионы людей по ту сторону наших границ.

Один певец сменил другого. Первый исполнял песню, где в начале припева трижды повторялось слово "мир". Второй артист, уже в новой песне, повторял это слово, но в конце припева: "Мир, мир, мир!" Это раздосадовало инженера. Такая великая тема - и так примитивно и однообразно она выражается в песнях! Однако тут же подумал, что песни эти слушают миллионы. Конечно, телевизионный репортаж - более действенная форма пропаганды идеи мира. Но как донести ее к простым людям Европы и Америки? Пичуев думал не о фильмах, которые бы передавались из Москвы. Мы можем решиться на смелый опыт: пусть зритель, сидя в Манчестере или Гамбурге, видит нашу жизнь из окна экспресса Москва - Баку, с палубы теплохода, плывущего по Волге. Пусть наблюдает людей на станциях, пристанях, в заводских цехах, на стройках.

Как это сделать? Сразу же вспомнился "Альтаир". Можно построить более совершенный передатчик, поставить его телекамеру у окна вагона или каюты теплохода. А вот и другой передатчик, в автомобиле. Он путешествует по городам, рабочим поселкам, колхозам, показывает всему миру наши великие и малые дела. На телецентре сидит руководитель передачи и включает то один, то другой аппарат. Не везде еще в стране хорошо. Вы увидите и это, тогда легче будет понять нас. Увидите новые кварталы Сталинграда. Мы их построили не затем, чтобы опять рушились дома, как в сорок первом году. Плотины на Волге создаются навечно, хотя мы и помним взорванную плотину Днепрогэса. Глядите, как сияет шпиль Московского университета! Мы не ждем сюда чужих самолетов.

Он выключил телевизор, пошел на балкон. Шагал взад и вперед и никак не мог успокоиться. Опять и опять возникал вопрос об ограниченных возможностях телевидения. Только сегодня, после знакомства с летающей лабораторией, Пичуев почувствовал, как близок Он к практическому решению задачи, над которой задумывались крупнейшие ученые мира. Дорого бы дал инженер, чтоб разрешить ее, и как можно скорее.

На балконах засуетились люди, они нетерпеливо звали оставшихся в комнатах, указывая на небо.

Пичуев поднял голову и среди бледных созвездий увидел кольцо рубиновых огней. Огненное ожерелье плыло в черном небе. Это диск отправился в ночной полет.

Неслышно ступая мягкими туфлями, мать подходила к двери балкона. Ужин был давно готов, но она не решалась позвать сына. Кто знает, о чем он сейчас думает... Лучше повременить. И старушка уже в третий раз уносила дымящееся блюдо на кухню.

Около десяти часов раздался требовательный звонок телефона. Вячеслав Акимович услышал его с балкона, прошел в кабинет. Звонил Дерябин. Ему хотелось срочно увидеться с Пичуевым. Не зная, в чем дело, и не расспрашивая, Вячеслав Акимович пригласил Дерябина к себе.

Вскоре тот примчался прямо с аэродрома и еще в дверях радостно заявил:

- Вы, молодой человек, в сорочке родились!

Вячеслав Акимович хотел было сказать, что, к сожалению, не помнит подобного факта своей биографии, но, взглянув на торжественное лицо гостя, понял неуместность каких бы то ни было шуток. Старику не до них, и примчался он, видно, не зря. Пичуев предложил ему поужинать, но тот отказался, согласившись выпить стакан чаю.

- Поярков решил повторить испытания, - рассказывал он, мягко опускаясь в кресло. - Что-то ему не понравилось в сегодняшнем полете. Техсовет не возражает, и завтра утром диск поднимется для предварительной проверки потолка с минимальным запасом горючего.

- А мы-то при чем? - удивился Пичуев. - Нам достаточно ясно сказали, что план остается планом. "Потерпите, ребятки, до будущего года".

Дерябин смотрел на него с загадочной улыбкой, снял не спеша очки и положил на колени.

- Не беспокойтесь, дорогой. О нас уже позаботились. Пробный полет будет продолжаться два дня. За это время мы должны проверить все, что нужно.

Вячеслав Акимович резко передернул плечами.

- Благодарю вас. Мы даже не успеем установить аппаратуру.

- В нашем распоряжении, - Дерябин вынул из кармана старинные часы, - ни много, ни мало, а восемь часиков полных.

- Но не забывайте, что уже ночь на дворе.

Недовольно поморщившись, Борис Захарович помешал ложечкой в стакане и заворчал.

- Будьте серьезнее, мой молодой друг. Не все ли равно, день сейчас или ночь? Звоните директору, потом дежурному по институту - пусть вызовет нужных вам. техников. Надеюсь, аппаратура в порядке? Ну, что же вы стоите? - он заметил нерешительность Пичуева. - Распоряжайтесь скорее, или я у вас тарелки побью! - сказал шутливо, но в голосе его слышалось раздражение.

Старый инженер вовсе не предполагал, что Пичуев заартачится. Пришел сюда не чаи распивать и тем более не заниматься уговорами. Избалованный народ эти молодые ученые! Всё им дали: и первоклассные лаборатории, и хороших помощников. Ни в чем отказа нет, только работай. Дерябин помнил, как туго ему приходилось в те далекие годы, когда он строил первые передвижные радиостанции. Нетопленая комнатенка, два стола с примитивными приборами, верстак в углу - вот тебе и вся лаборатория. В разрядниках трещала, венеда искра, как бы напоминая о первых опытах Попова, а рядом, обжигаясь расплавленным стеклом, неумелый стеклодув Дерябин пробовал впаять в колбу самодельной радиолампы дополнительный электрод. "Вот это была работа! А нынешних избаловали. Все у них есть. Белоручки!" - ворчал Борис Захарович, но так, беззлобно. У самого была прекрасная лаборатория, которой он гордился.

Пичуев уже разговаривал по телефону с директором института, понимая, что напрасно возражал Борису Захаровичу, когда решается будущее телевидения. Решается! Только так он оценивал опыт с летающим диском. Директор предложил составить подробный план испытаний. За два дня многого не успеешь, нужна особенная организованность, чтобы добиться высоких результатов. Договорились обо всем. Дежурный по институту уже начал вызывать лаборантов. Ничего не поделаешь, срочная необходимость. Никто из них не возражал, и через час аппараты будут доставлены на аэродром.

Возвратившись к столу, Вячеслав Акимович поделился с Дерябиным некоторыми своими опасениями:

- Я очень боюсь, что мои помощники долго провозятся с установкой. Незнакомые условия.

- А Бабкин на что? - Борис Захарович посасывал ломтик лимона и невольно морщил нос. - Назначим его бригадиром. В диске он каждый проводничок прощупал собственными руками. Плохо, конечно, что уже с этих лет у него появляются задатки типичного перестраховщика. Вспомните сегодняшнюю историю с батареей. А дело свое знает хорошо, можно положиться на парня. Только глаз за ним нужен.

Он бросил лимонную корку на блюдце и попросил разрешения пройти к телефону.

Пичуев проводил его в кабинет, где гость, скептически поглядывая на коллекцию курительных трубок, набрал номер метеоинститута и попросил немедленно разыскать техника Бабкина. Пусть пошлют курьера к нему домой. Дерябин знал, что у Бабкина не было домашнего телефона.

- Возьмите машину и доставьте его в институт живого или мертвого, говорил Дерябин, подчеркивая шуткой важность задания.

Машина не понадобилась. Несмотря на поздний час, техник все еще торчал в лаборатории. Как думалось Дерябину, Бабкин остался затем, чтоб в тысячный раз до самого утра проверять, как будут работать аппараты без дополнительный батареи. Надо было снять с себя обвинение в перестраховке.

Вячеслав Акимович размешивал сахар в стакане холодного чая, прислушиваясь к телефонным переговорам Дерябина.

Наконец тот вышел из кабинета.

- Едем!

За рулем машины Пичуев думал о предстоящих испытаниях. Думал сурово, без всяких мечтаний, придирчиво оценивая каждую деталь. В его сознании шевелилось сомнение: не представляет ли этот опыт лишь теоретический интерес? Два дня будет работать телевизионный передатчик с повышенной дальностью. А потом что? Опустят его на землю, и на этом все закончится. Летающая лаборатория, несмотря на ее грандиозность, все же непригодна для установки в ней мощного передатчика, который должен работать каждый день. Сколько нужно электроэнергии? Сколько горючего? Правда, горючее можно периодически пополнять, спуская диск на землю. Но это противоречило бы основному назначению лаборатории, которая должна сутками находиться в воздухе, - иначе нельзя проводить систематические исследования. Размышляя об этом, инженер вдруг почувствовал, как его мечта постепенно отдаляется, делается туманной и расплывчатой.

...После полета над Москвой диск по команде с земли возвратился на аэродром и точно уселся на свою башню. Так орел опускается на вершину остроконечной скалы.

Ночью диск показался Пичуеву гигантским, занимающим чуть ли не весь аэродром. Аркой перекинулись сигнальные огни. Их красный отблеск лежал повсюду - на траве, на взлетной дорожке, будто выложена она не бетоном, а раскаленными чугунными плитами. Светились крылья самолетов, выстроившихся в ряд, и озабоченные лица. Люди готовили диск к новым испытаниям.

Глава 5

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО ПЯТИМИНУТОК

Ни Лева, ни его друзья не знали, что сразу же после их отъезда из Москвы там произошли некоторые события. Вячеслав Акимович Пичуев покинул свою привычную, тихую лабораторию и вот уже несколько дней испытывает горе и радости на аэродроме. Если бы молодым изобретателям показали на фотографии летающую лабораторию и рядом с нею Вячеслава Акимовича, то, может быть, случаи рекордного приема Московского телецентра нашли бы правильное объяснение. Нашлась бы и разгадка "межпланетных передач".

Впрочем, не будем забегать вперед и последуем за нашими путешественниками по Волге.

Шел косой дождь. Леве он казался желтым. В разрывах бурых облаков, похожих на грязные овечьи шкуры, угадывались мутные солнечные лучи.

На палубе никого не было, только Усиков бродил как неприкаянный.

Теплоход стоял, тесно прижавшись к дебаркадеру, будто хотел спрятаться под его крышу. Дождь не унимался. С хрипом, рассерженным клокотанием, как бы на что-то жалуясь, вода вырывалась из водосточных труб, стекала по жестяному желобу с палубы дебаркадера и звенящей, упругой струей била в борт теплохода.

Сквозь частую сетку дождя, точно сотканную из ржавой проволоки. Усиков с трудом разбирал знакомое сочетание букв: "Казань".

Вот уже два часа стоит теплоход на этой пристани. Митяй поехал в город и до сих пор еще не возвращался. Лева боялся, что Митяй опять не найдет ничего подходящего, а главное - опоздает.

Он поднял плечи, нахохлился. Пряча руки в карманы, дрожал от пронизывающей сырости, мерз, но не уходил с поста наблюдателя. Напрасно Женя тащил его в каюту, напрасно уговаривала Зин-Зин. Лева не мог послушаться их добрых советов. При чем тут насморк, когда места себе не находишь?

А дождь становился все сильнее и сильнее. Ветер гнал его на палубу. По зеркальным стеклам салона катились ленивые струйки.

На мостках появился Митяй. Еще издали он показывал Леве драгоценный сверток.

- На, Тушканчик, - Митяй бросил покупку на диван и вытер мокрое лицо полотенцем. - Дешевле не было. Весь город обегал.

Брюки оказались бумажными, в полосочку. Лева поморщился, но пришлось поблагодарить Митяя: он сделал все, что мог, - расход, по смете не предусмотренный.

Переодевшись, Лева отправился к Жене похвастаться обновкой - "сиротскими" брюками, как он назвал их мысленно.

Митяй тоже пошел докладывать о выполненном задании, отчитаться в полученной от Жени сумме и вернуть остаток. Кстати говоря, Митяй здорово сэкономил.

Женя был в каюте не один. Сидел Афанасий Гаврилович, а рядом робкий молодой человек с жиденькой светлой бородкой, которую все время теребил. Это был гидрогеолог, знакомый профессору еще по Москве.

Страсть Афанасия Гавриловича к коллекционированию интересных людей заставила притащить его к студентам. Профессор обещал ему дать точный адрес фабрики краски. Из разговора с гидрогеологом Афанасий Гаврилович выяснил, что иногда при исследовании грунтовых вод изыскатели пользуются красками. Нужно определить, куда впадает подземный ручей, - вода у истока подкрашивается, скажем, зеленым ярким красителем, и через некоторое время эта зелень обнаруживается в какой-нибудь балке или речушке. Таким образом можно проследить движение подземных вод. Но особенно важно узнать, откуда просачивается вода: из какого водоема, из каких глубин? Частично и здесь помогает краска.

Гидрогеолог рассказывал профессору (которого, как поняли студенты, это интересовало практически) о своей работе по исследованию грунтов, В частности, он изучал степень их водопроводимости. Обычно исследования производятся в походных лабораториях. Грунтовед поочередно закладывает разные грунты в корпус специального прибора, подает в него воду и затем измеряет, сколько за известное время проходит ее сквозь тот или иной грунт. Это, так сказать, предварительные исследования. Они совершенно необходимы. Если бы строители не знали водопроводимости грунта под будущей плотиной, то могла бы получиться страшная беда. Выросла надежная плотина, крепко стоит она на широком основании. Никогда не сдвинется с места, хоть и велик напор реки. Вода ищет обходные пути, просачивается сквозь тончайшие трещинки и пустоты в грунте, проходит глубоко под плотиной и затем уже далеко от нее, как бы в насмешку над человеком, бурлящими ключами, говорливыми струйками вырывается на поверхность.

Он говорил о математическом методе исследования движения грунтовых вод. Оказывается, воды так же движутся в земле, как и электрические токи. Во всяком случае, математические выражения для обоих случаев одинаковы.

Набатников спросил, насколько широко применяется здесь метод меченых атомов. Его, как физика, могло это интересовать. Но об этом ничего не мог сказать гидрогеолог; кроме того, он считает, что применение данного метода сложно. Вот если бы существовали такие красители, которые слабо отфильтровываются в грунте, то в некоторых случаях они принесли бы пользу. Это тема его кандидатской диссертации.

Значит, краска, которая доставила Леве Усикову столько неприятностей, может пригодиться для большого дела. Ведь главное ее свойство, что лезет она сквозь землю, сквозь песок, никакие фильтры не помогают. Афанасий Гаврилович тут же проконсультировался у молодого специалиста: нельзя ли с помощью такой краски проверить степень просачивания воды в грунт после его уплотнения методом взрыва?

Видно, и взрывной техникой интересовался профессор. "Чем же он, в конце концов, занимается?" - хотелось отгадать Леве.

Афанасий Гаврилович не вдавался в тонкости гидрогеологических исследований. Всех наук не познаешь. Но его, так же как и метеоролога Дерябина, особенно увлекали те случаи, когда между далекими друг от друга отраслями науки как бы перебрасываются неожиданные мостики. Чувствовать себя одним из строителей этого мостика, инженером, соединившим два разных берега, было едва ли не самым приятным в научной деятельности Набатникова.

Когда геолог, записав адрес изобретателя "всепроникающей краски", ушел, Афанасий Гаврилович поудобнее уселся на диване и, как бы подсмеиваясь над собой, нарисовал ребятам такую картину:

- Иногда я представляю себе науку вообще чем-то вроде огромного города, разделенного каналами. Город этот похож на Ленинград. В каждом районе живут ученые какой-нибудь одной специальности. Они ходят в гости к соседям, - но редко переезжают на другую сторону канала. Потом появились ученые, которым стало тесно в своем районе. Народ любопытный, захотелось им узнать, что делается на том берегу. Они стали чаще брать лодки, завели друзей на противоположной стороне, потом вместе построили мост, другой, третий. Везде находились строители. Скоро между районами появились прочные мосты. Физики и химики настолько породнились друг с другом, что сейчас уже трудно сказать, кто где живет, на какой стороне канала. Но остались еще - без мостов дальние районы. Как туда добраться? Нашлись изобретательные архитекторы, взяли и перекинули воздушные мосты через весь город.

- Лучше метро, - совершенно серьезно сказал Митяй.

Даже в аллегорию профессора он внес существенную поправку.

Набатников. рассмеялся. День начинался правильно. Далеко осталась лаборатория, забыты толстые тетради с формулами, расчеты и чертежи. Впереди еще несколько свободных дней. Можно вышагивать километры по палубе, читать приключенческие романы, пить холодное пиво в каюте и парное молоко на пристанях. Можно ни о чем не думать, отбросить все заботы, даже не беспокоиться о том, что даст новый эксперимент в диске и насколько прочным окажется мостик к будущим испытаниям, которые начнутся через две недели. Он еще успеет отдохнуть и побывать на Волго-Доне.

А пока не вспоминай о делах, позабудь и о науке на время.

Афанасий Гаврилович пробовал надеть на себя "науконепроницаемую" броню, но не хотел избегать людей, которые его интересовали, а тех в свою очередь интересовали и профессор и наука. Выходит, что все равно никуда от нее не спрячешься. Сначала были виноваты студенты. Это они втянули Набатникова в поиски фильтра для краски, потом гидрогеолог, тоже очень интересный человек, пожаловался, что все красители в грунте отфильтровываются. Как же тут умолчать насчет всепроникающей краски? Для ее изобретателя это неприятность, а для гидрогеолога счастливое открытие.

Ребятам ничего не было известно о диссертации гидрогеолога, но воображение Левы Усикова уже нарисовало картину, как всепроникающая краска проходит вместе с водой сквозь километры любого грунта. Вот она проступила бледной зеленью у основания будущей плотины. Рядом просочилась вода, окрашенная в малиновый цвет. Бьет чернильно-лиловый ключ. Можно сразу узнать направление, откуда пришла вода. Краска уже не вызывала у Левы неприятного чувства. Он с удовлетворением поглядывал на себя в зеркало: малиновый оттенок постепенно исчезал.

С утра шел дождь, сейчас выглянуло солнце, "о Леве и его друзьям не хотелось уходить из каюты. За разговором дежурный Усиков чуть было не пропустил передачу с "Альтаира".

По экрану сиротливо пробегали одинокие искорки. Вероятно, помехи от звонков. Лева недовольно покосился на белую кнопку возле двери. Но вот искорки исчезли. Сверху вниз ползли линии, медлительно-равнодушные, похожие на тонкую шелковую пряжу.

Пять минут прошли. Профессор в последний раз взглянул на экран и незаметно исчез из каюты. Пусть ребята погорюют, может, чего и придумают. Советовать трудно.

Митяй безнадежно вздохнул и попросил Усикова переключить телевизор на волну, на которой когда-то передавался "бред собачий". Нельзя ли снова принять передачу из этого страшного мира? Надо же, в конце концов, выяснить, где он находится и чем все это дело пахнет! Мистика какая-то, а не наука. Митяй ненавидел непонятное.

Пришлось заменить антенну. Лева сбросил тапочки, встал на диван и потянулся за антенной, лежавшей на полке. Женя будто очнулся, улыбнулся Леве и, приподнявшись на носки, спокойно снял антенну, похожую на большие грабли, сделанные из посеребренных трубок.

Маленький Лева недовольно сморщил нос. Нечего кичиться своим ростом. Сам бы справился, без посторонних.

В окне каюты голубело небо. Опустили жалюзи. Сразу стало темно. Тусклый экран слабо освещал лица студентов, склонившихся над чемоданом. В прошлый раз передача принималась на последних делениях шкалы. Сейчас здесь ничего не было, и Лева перестроился на другую волну.

- Женечка, покрути антенну, - попросил он, - достань воробушка.

Подняв руки к потолку, Журавлихин вертел прутья антенны. Вся сторона закреплялась на шарнире от фотоаппарата, поэтому положение антенны можно было изменять в разных плоскостях.

- Стой! - прошептал Лева и еще ниже наклонился над экраном.

Ярким белым светом горел прямоугольник. Казалось, что в чемодане открылось окошко в мир. В небе плыли пышные облака, с земли поднимался дрожащий туман. Постепенно начали вырисовываться контуры.

Умелый оператор, Лева Усиков убрал и облака и туман. Экран потемнел, появились тонкие линии и, словно на заштрихованном фоне, люди. В этом никто не сомневался. Люди в одежде, похожей на обычную. Правда, пиджаки чаще всего клетчатые. Шляпы странно примятые, заломлены набекрень, ботинки на толстой подошве, вроде слоеного пирога. Но это всё мелочи. На экране жили обыкновенные люди.

Изображение передвинулось, и тут Лева Усиков несколько усомнился: обыкновенные это люди или под стать остроголовым?

Передача как будто бы шла со стадиона. Глаз телекамеры скользил по рядам зрителей. Вот аппарат показал крупным планом существо женского пола. На голове вместо шляпы клетка, сплетенная из прутьев и украшенная бантами. Но что это? В клетке птицы, живые, прыгают по жердочкам.

"Бывает, - философски решил Лева. - В любом мире существуют сумасшедшие. Сейчас ее увезут".

Он убедился в ошибке, когда объектив аппарата переместился дальше по рядам. Шляпа-клетка не привлекала внимания зрителей, - вероятно, дело привычное. Лева заметил еще двух женщин с живыми птицами на голове.

Но чем заинтересованы люди? Что им показывают? Они взволнованы - кричат, спорят между собой.

- Где же звук? - раздраженно спросил Митяй и потянулся к ручке настройки.

Шарил он по всему диапазону, но звука, как и в прошлый раз, не было.

Зрители вели себя, мягко выражаясь, довольно экспансивно. В пятом ряду, у самого прохода, началась драка. Два солидных "болельщика", как мысленно называл их Лева, вцепились друг в друга и покатились по ступенькам амфитеатра.

Человек с голым черепом яростно размахивал тростью, отбиваясь от соседей. В пылу самозащиты ударил по шляпе-клетке. Лопнули прутья, птицы взмыли к небу. Дама с искаженным от гнева лицом присоединилась к атакующим, протягивая цепкие пальцы прямо к Леве.

Он невольно отшатнулся и, подняв голову, посмотрел на антенну. Гребень ее указывал вверх. Действительно, что-то странное получается. Спортивная передача с другой планеты?

Митяй воспринимал эту картину довольно равнодушно, уверенный, что видит просто сумасшедших болельщиков футбола, которые, что греха таить, и у нас иногда решают споры кулаками. Петухов разнимают, ведут в милицию, где делаются соответствующие выводы. А здесь будто так и надо. Показали бы соревнования по штанге - зрелище спокойное, солидное.

Но откуда идет передача? Впрочем, шут с ней, пусть хоть с Марса. Все равно загадка. Или скорее уравнение со всеми неизвестными. Подставлять в него нечего, кроме мнимых величин.

- Вот и ты, Левка, такой же азартный, - сказал Митяй, постучав пальцем по лысому черепу маленького человечка с палкой. - Надя рассказывала, видела тебя на экране.

Усиков ничего не ответил, вспомнив, как могло бы выглядеть со стороны его поведение на стадионе. Кстати, а что ж тут особенного? Активное выражение чувств, но вполне приличное.. Не то что эта драка! Пусть хоть весь мир смотрит.

Женя в мучительном раздумье морщил лоб, ладонью разглаживал глубокие борозды, стараясь успокоить себя, собраться с мыслями. Можно допустить кажущиеся несообразности в науке. Пройдут долгие годы, прежде чем разрешится какая-нибудь непонятная загадка, скажем, в поведении ультракоротких волн. Однако никому не придет в голову искать загадки в поведении человеческого общества. Культура его складывалась веками. Что могло случиться на стадионе? Почему люди озверели? Неужели азартное зрелище заставило их лупить друг друга? Почти все ряды принимали участие в потасовке.

Но даже не это удивляло Журавлихина. Кому нужно показывать безобразную драку? Неужели телезрителям это доставляет удовольствие?

- Ну, довольно! - Не выдержал Усиков, как бы обращаясь к невидимому оператору у телекамеры. - Смотреть противно. Давай поле!

Хотелось посмотреть кусочек, судя по всему, очень острой спортивной игры. Иначе чего же волнуются болельщики?

Трибуны успокаивались. Дама подняла сломанную клетку. Человек с блестящим черепом зажимал платком разбитый нос, растерзанные зрители, поправляя галстуки, искали потерянные в свалке шляпы, дамские сумки, трости.

Оператор, будто выполняя желание Левы, повернул объектив телекамеры. На экране появился толстый, как тюфяк, ковер. На нем еще никого не было. Зрители ждали. Митяй прилип к экрану. Кроме штанги, он интересовался классической борьбой, и понимал, что сейчас последует.

Вышли два мускулистых борца. Один - совсем маленький, другой - длинный, похожий на копченого угря, тело его жирно лоснилось. Подали друг другу руки, все как полагается, а потом на ковре стало твориться что-то совсем непонятное. Дикой кошкой бросился маленький борец на соперника, зубами вцепился в плечо. Тот схватил его за ногу, стал выворачивать. Длинный бросил маленького на ковер и потащил за волосы. Малыш изловчился, вывернулся и ударил противника ногой в подбородок. Пострадавший злобно выплюнул крошево зубов и схватил малыша за горло.

На трибунах ликовали. Какая-то дама в сбившейся набок шляпе широко раскрывала огромный накрашенный рот, - вероятно, кричала, чтобы длинный скорее прикончил малыша.

Но малышне сдавался. В конце концов, он ударам в живот победил противника, тот отлетел за ковер и рухнул, как телеграфный столб. Маленький схватил его за голову и стал ударять ею по утрамбованной площадке.

Лева не выдержал, рука его непроизвольно потянулась к выключателю. Щелчок - и экран погас.

За окном послышался тихий плеск, девичий смех, чьи-то веселые голоса. Теплоход приставал к дебаркадеру.

Все это немного успокоило Леву. Он на родной земле, среди добрых и хороших людей. А телевизор показывал сон, чудовищный, нелепый сон. От него никак не опомнишься...

Журавлихин не осуждал Леву: хорошо, что выключил. Он представлял себе борьбу зверей в джунглях. Вероятно, страшное зрелище - тигры, катающиеся в смертельной схватке. Но что может быть отвратительнее, чем поединок истекающих кровью людей, которые душат и грызут друг друга на глазах у своих веселых собратьев? Осклабившись, ходит судья, смотрит на часы, опасаясь, как бы это интересное зрелище не кончилось раньше времени.

Женя помнил историю. Человечество уже давно отказалось от кровавых зрелищ. Когда-то в древнем Риме кровь лилась на арене Колизея. Голодные львы терзали людей. Бились гладиаторы. Проходили века, росла культура, но еще оставались тореадоры, им давали право всенародно резать быков. Были петушиные бои - тоже зрелище с кровью, - но и о них скоро забыли.

А теперь, во второй половине двадцатого века, Журавлихин и его друзья увидели самую омерзительную кровавую забаву, когда-либо придуманную мыслящим существом.

- Очухался, Тушканчик? - спросил Митяй. - Можно включить?

Усиков минутку помедлил.

- Противно. Ночью спать не будешь.

Митяй посоветовал другу проветриться, пока идет страшная передача. Надо же узнать - откуда она? Лева решил остаться: паука требует жертв.

Телевизор включили вовремя. Борьба закончилась. На носилках вытянулось длинное вздрагивающее тело. Победитель мог идти сам, но шел, еле ковыляя, его поддерживали под руки. Вслед летели букеты и апельсины.

...Беговая дорожка. На старте несколько десятков женщин в белых чепцах. Все они выстраиваются с детскими колясками.

Старт дан. Толкая впереди себя коляски, женщины бегут. Кто-то задевает соперницу колесом, она падает. На нее наезжает другая. Вот две женщины не могут расцепить коляски, с силой рвут их, колеса ломаются... Соперницы с плачем бросаются друг на друга. Зрители хохочут, размахивают руками - им весело.

Новый забег. На стартовой черте инвалиды с костылями. Все одноногие. Глаз аппарата скользит по голодным, измученным лицам.

Опять веселые трибуны. На экране пистолет стартера. Легкий дымок. Старт! Люди бегут, падают. Ломаются костыли. Скачут одноногие...

Журавлихин задохнулся от боли и гнева.

- Нельзя этого смотреть! Нельзя! Стыдно!

- Черт с ней, с наукой! - решительно сказал Митяй и выключил телевизор.

Глава 6

ЗОЛОТЫЕ ЗАЙЦЫ

"Поисковая группа" была еще очень далека от цели. Вот уже несколько часов "Альтаир" не заявлял о своем существовании и в положенные ему пять минут ничего не показывал, безмолвствовал.

Женя Журавлихин, на правах старшего в группе, собрал "чрезвычайный совет". Развернули на диване карту и стали обсуждать причины столь тревожного молчания "Альтаира".

Расчеты Митяя показывали, что аккумуляторы не могли разрядиться. Недели две они еще будут работать. По твердому убеждению Левы, чемоданный телевизор тоже был в порядке. Значит, техника не подводила, а виновата... природа.

Лева сформулировал это предположение не совсем точно. Надо было пояснить, что условия распространения ультракоротких волн на участке от Казани до Куйбышева оказались невыгодными. На пути радиолуча находились высокие холмы, сквозь них он пробиться не может.

Скептически настроенный Митяй предполагал самое худшее:

- Где-нибудь стали выгружать ящик, да и шмякнули об пол. Будь здоров!

Лева замахал на него руками.

- Придумал тоже! Мрачный юмор у тебя, Митяй.

- А я что? Я трезво смотрю на вещи.

- Смотри, да помалкивай. Нечего нам мозги засорять.

- Они у тебя с самого рождения такие.

Пришлось вмешаться Журавлихину.

- Отставить! - властно приказал он и сам удивился, откуда у него в голосе появились повелительные нотки.

- Правильно, - поддержал его Лева. - Теперь... это самое... прикажи Митяю панику не разводить.

Митяй посмотрел на него снисходительно. Ишь ты, какой прыткий! Недавно ходил, словно в воду опущенный, а как получил нормальные штаны, задаваться стал. До чего же люди бывают неблагодарными!

Внимательно изучили профили на карте. Ничего не поделаешь, Лева прав. Волга в этих местах извилиста. Вполне возможно, что теплоход с аппаратом находится сейчас где-либо у Тетюшей. Расстояние до этой пристани не очень большое, но правый берег высок, он забирает, или, точнее, поглощает, всю радиоэнергию "Альтаира".

В заключение Журавлихин категорически отвел пессимистическое предположение Митяя. Во-первых, аппарат достаточно прочен; ребята потрудились на славу, делали на совесть, а не на живую нитку, Во-вторых, в упаковочном ящике закреплены прокладки из губчатой резины, они смягчают даже самые сильные удары...

- А в третьих, - решительно заявил Женя, разглаживая карту, - если бы мы всерьез думали о печальном прогнозе Митяя, то вернулись бы обратно с первым теплоходом. Когда не веришь в успех, ничего не получится... Истина!

Митяй это тоже понимал. Но почему бы, скажем для ясности, не рассчитывать на трагический случай? Несомненно, и он, Митяй, воспринял бы окончательную потерю "Альтаира" лишь как трагедию, как стихийное бедствие. Но и к этому надо быть готовым. Мало ли что может стрястись? Разобьется ящик, или упадет в воду, или спрячут его в подземный склад, откуда радиоволны не проходят. Да всего можно ожидать...

По предложению Левы Усикова "чрезвычайный совет" поисковой группы достойно осудил злостную вылазку маловера Митяя Гораздого и предложил ему серьезно задуматься над своим поведением.

А Митяй и не возражал. Он, конечно, задумается, но выводы для его друзей будут неутешительными. Если Левка еще раз выкупается в малиновом сиропе, Митяй палец о палец не ударит, а Жене... придется искать другого почтальона.

В кармане Митяя похрустывало письмо. Адресовано оно было Журавлихину до востребования. Летело авиапочтой. Но не это главное. Кто его отправил на казанскую пристань, он пока еще не догадывается.

Одно письмо, из комитета комсомола, Журавлихин уже получил. Митяй сам вызвался зайти на почту, взял у него паспорт и посоветовал не вылезать из каюты. Некоторым товарищам жидкого здоровья ходить по дождю абсолютно противопоказано.

На почте Митяю выдали два письма. Он не мог не поинтересоваться обратными адресами, из-за чего пришел к выводу, что девушкам, желающим сохранить в тайне свою переписку, никогда не следует посылать заказных писем. В этом случае на конверте придется ставить свой адрес и фамилию. Найдутся любопытные друзья, вроде Митяя, и, заметив под чертой знакомую фамилию, скажем, Нади Колокольчиковой, заставят смущенного адресата краснеть, и неизвестно в чем оправдываться.

Так и получилось. Белое письмецо с тонкой сиреневой каемкой Митяй, не дожидаясь конца заседания, насмешливо щурясь, передал Журавлихину.

Председатель "чрезвычайного совета" мельком взглянул на конверт и, зардевшись до ушей, сразу сложил свои полномочия. В таком состоянии он не мог председательствовать.

Лева Усиков почувствовал не совсем обычное и спросил по наивности:

- Неужели от Пичуева?

Он удивился столь быстрому ответу из Москвы. Ведь только вчера послали телеграмму о рекордном приеме телевизионного передатчика из лабораторий Пичуева. Надю было видно прекрасно.

Журавлихин в нерешительности вертел письмо, почти физически ощущая, как две пары нетерпеливых глаз сверлят конверт насквозь.

- Да, из лаборатории, - как можно равнодушнее ответил он, но, встретившись с глазами Митяя, добавил: - От Нади. Вячеславу Акимовичу не до нас.

Последнее замечание служило как бы оправданием, что письмо прислано Надей, а не руководителем лаборатории, однако даже доверчивый Лева не принял его всерьез. Странно ведет себя Женечка. Чего он медлит?

А Женя смутился еще больше. Готов был провалиться сквозь пол каюты, только бы остаться наедине с Надиным письмом и, главное, не чувствовать на себе испытующих глаз друзей.

Чтобы как-то собраться с мыслями, Журавлихин рассматривал штемпель авиапочты, даты и номера почтовых отделений, но видел только одну ласково звенящую фамилию Нади рядом с ее домашним адресом. Вспомнил ночь на берегу, у маленькой пристани, когда рвал письмо. Клочки его плыли по черной воде, как крупные нетающие снежинки. Значит, Надя написала первой, и это особенно волновало Журавлихина.

Конверт был из плотной бумаги. Неповинующимися пальцами Женя старался вскрыть письмо, но бумага казалась пергаментом, выделанным из кожи.

Друзья сочувственно смотрели на Журавлихина, и каждый из них понимал, что предложить свои услуги по меньшей мере бестактно, Женечка не выпустит драгоценность из рук. Наконец он вынул из конверта сложенный в несколько раз большой лист. К удивлению и Левы и Митяя, он был похож на подробную анкету, разлинован на отдельные графы, вопросы напечатаны на машинке. Журавлихин пробежал их глазами и, сдерживая невольный вздох, протянул Митяю.

Это был перечень вопросов к телезрителям. Начались новые экспериментальные передачи. Так вот, Институт электроники и телевидения просит ответить на вопросы о дальности и качестве приема. Вверху вопросника адресованные Журавлихину несколько строк, в которых Надя сообщает о личной просьбе Пичуева следить за опытными передачами. Вот и все.

Митяй пожалел, что задержал письмо. Час назад загадка феноменальной дальности Московского телецентра была бы разрешена. Впрочем, нет пока еще ничего неясного. Экспериментальные передачи Института электроники и телевидения должны были приниматься далеко, иначе зачем же присылать вопросник в Казань? Но каким же путем достигнута эта дальность? Буквально становятся на голову привычные Митяю представления о телевидении, рушатся законы поведения ультракоротких волн. Все это никак не укладывалось в сознании. Студент-отличник, ему уже давно были известны строгие и проверенные формулы распространения радиоволн. Он их, если так можно сказать, глубоко прочувствовал, причем творчески, экспериментально. Формулы казались ему живыми и, главное, абсолютно справедливыми, особенно после испытаний разных передатчиков в поле, в лесу, в городе. Все получалось как надо, как в учебнике, - и вдруг такая неожиданность!

- Чуть-чуть проясняется, - задумавшись, проговорил Лева. - А как же... это самое... псы во фраках и остроголовые? Мне помнится, я не встречал их у Нади в лаборатории.

- Двадцать копеек, - недовольно буркнул Митяй.

Так оценивал он Левкины потуги на остроумие. "Словечка просто не скажет, все с ужимкой. Проясняется... Вот чудак человек, голова - два уха. Где он ясность нашел? - Митяй укоризненно глядел на Леву. - Наоборот, теперь уже все перепуталось, академики не разберутся. Теория вверх ногами поставлена, а для Левки шуточки".

В письме из комитета комсомола говорилось, что "Альтаир" будут искать не только трое студентов, но и некоторые радиолюбители Поволжья. Комитет и студенческое научное общество обратились в радиоклубы разных городов с просьбой к любителям, занимающимся ультракороткими волнами, установить радионаблюдение за путешествующим "Альтаиром". На своих приемниках они должны слышать ежечасные пятиминутные передачи. Правда, не всегда микрофон будет улавливать разговоры или шумы, но что передатчик включен и работает, опытному любителю убедиться нетрудно. Высоко поднятая антенна и чувствительный приемник позволят услышать "Альтаир" на расстоянии в несколько десятков километров.

К сожалению, волна "Альтаира" была очень коротка и таких приемников в Поволжье мало. Редкие любители строили их для себя. Однако сделать их легко, и два радиокружка в городских Домах пионеров уже откликнулись на просьбу московских студентов. Конечно, надо помочь, приемники будут собраны за два-три дня. Возможно, что кому-нибудь из дежурных операторов и удастся определить местоположение "Альтаира", о чем мгновенно будет сообщено в местный радиоклуб. Ну, а уж там бывалые радисты как-нибудь сговорятся с Московским радиоклубом. Дело простое.

Журавлихин искренне обрадовался этому сообщению и даже позабыл о другом письме, то есть о своих личных неприятностях. Вероятно, Надя обиделась, потому что он не подает о себе весточки, а девичья гордость не позволяет ей написать первой. Прислала вопросник - хватит, понимай, как знаешь.

В этих серьезных и очень тонких делах Женя решил разобраться сегодня же, но не так, накоротке, а на свободе. Сейчас все его внимание было поглощено письмом из комитета. В самом деле, правильно решили ребята, обратившись к коллективу. Что могут сделать три студента, посланные вдогонку за аппаратом, даже если он показывает берега и пристани? Радиолюбителям-волжанам, знающим каждый поселок, каждое судно на своей реке, достаточно услышать название городка, деревни или теплохода, как любой из них, сопоставив все эти данные, может догадаться, где сейчас плывет теплоход с "Альтаиром", чего до сих пор студентам не подсказали ни карты, ни путеводители. "Прекрасное решение! Молодцы ребята!" - подумал Женя о своих московских товарищах, с легким сожалением, что не он это предложил.

Когда же он высказал свою радость Митяю и Леве, то почувствовал, что они никак не разделяют ее, молчат.

Митяй устало закрывал глаза, будто ему очень хотелось спать (сегодня встал чем свет, веки не расклеишь). Лева откровенно выражал свой интерес к тому, что делалось за окном каюты. А там ничего примечательного не было: серо-голубое тусклое небо и вода, разделенные узкой шероховатой чертой берега.

- Глубокая мысль! Настоящее понимание! - восхищался Женя. - Вы, чудаки, не представляете себе, что из этого дела получится, - Он уперся руками в узкий столик каюты, принимая позу привычного докладчика. - Основная суть не только в помощи коллектива. И на Волге и в других местах страны любителям нужно изучать ультракороткие волны, которые используются во многих отраслях нашего хозяйства... Им нужно...

- Погоди, - перебил его Митяй. - Мы знаем, что им нужно. Ты скажи, что нам теперь делать.

Женя поспешно убрал руки со стола и опустился на диван.

- Как что? Я говорил насчет радиолюбителей. У них появится спортивный интерес к ультракоротким волнам. Действительно, каждому приятно найти путешествующий передатчик. Ведь это вроде технического соревнования. Ради такого дела стоит построить приемник. Ну, а мы обязаны тоже искать...

- Тебе, Женечка, хорошо, ты чистенький, ни в чем не виноват, - наконец высказался Лева со всей откровенностью. - Кто должен найти аппарат? Усиков и Гораздый, презренные растяпы, или это самое... пионер Ваня Капелькин?

- Найдет и утрет нос вполне взрослым мужикам, - горько усмехнувшись, заключил Митяй.

Журавлихин рассердился, что с ним случалось редко, и шлепнул ладонью по дивану.

- Вы что же, славу не хотите делить с этим... как его... Капелькиным?

- Сказал тоже... слава! - лениво отмахнулся Митяй. - Не до жиру, быть бы живу. Ты думаешь, нам приятно, поджав хвост, возвращаться к ребятам?

- Эгоизм чистейшей воды, - так определил Женя повеление своих друзей.

Но в голосе его прозвучала некоторая неуверенность, чем и воспользовался Усиков.

- Конечно, - согласился он, - пришпилить ярлычок нетрудно. Мало того, что мы сами себя поносим последними словами, ты еще нас донимаешь. Соревнование, говоришь? Пожалуйста! Мы разве... это самое... против? Но, Женечка, милый, ласковым хитрецом прикинулся Лева, - если разобраться по-человечески, кто должен победить в этом соревновании? Пострадавшие радиозубры или мальчонка, слепивший за два часа приемник на фанерке?

- Ну ладно, пусть зубры. - Женя отвернулся к окну. - Вам предлагают помощь, а вы спорите, кто первым разорвет ленточку на беговой дорожке.

- От помощи не отказываемся, - заярил Митяй, причесывая свою жесткую шевелюру, - но ты должен понять, что для нас это не спорт, а дело чести.

Журавлихин не возражал, уверенный, что прежде всего важна конечная цель, то есть найти "Альтаир", а кто это сделает, не столь существенно. Если в поисках примут участие многие любители - прекрасно. А если его найдут виновники всей этой истории, то лучшего и желать нельзя.

В окно каюты заглянуло закатное солнце. Лева первым вышел на палубу. За ним лениво поплелся Митяй. Он все еще беспокоился за исход "технического соревнования", отчего был скучен и мрачен. Журавлихин задержался в. каюте. Ему было приказано надеть пальто - вечер сырой.

Теплоход шел Жигулями. Известковые, слоистые горы подступали к самой воде, точно сделанные из пастилы, так называемой "белёвской", кремового цвета с коричневыми прожилками, Лева любил ее с детства. Но первое впечатление обманчиво. Горы были многоцветными, слои не только коричневые, а и голубые, кирпично-красные, золотистые.

Скалы, озаренные солнцем, как бы светились изнутри. Они нависали над водой, готовые сорваться вниз. А чуть выше шумели ели, березы поднимались из расселин, сосны росли на голых камнях.

На склонах темнели пещеры. Вначале они представлялись Леве загадочными, овеянными славой далекой старины. Не в них ли прятались храбрые молодцы понизовой вольницы? Нет, многие пещеры появились недавно, в них добывают известь. Грохочут камни, скатываясь по желобам.

У причалов застыли припудренные белой пылью громадные, как киты, широкомордые баржи и терпеливо ждали погрузки.

Но Лева ждать не умел. Он знал, что путь этих барж недалек. Доверху наполненные известью, они скоро причалят к пристаням, где работают десятки тысяч молодых и старых советских людей. Вскоре и Лева увидит эти места.

Захотелось узнать поточнее. Лева побежал разыскивать помощника капитана. Оказывается - что Леву очень обрадовало, - теплоход задержится возле Куйбышевской ГЭС до самого утра. Ребятам это было особенно важно. Поднявшись на гору, они могли принять "Альтаир".

Наконец Левку поймал Митяй и предложил пообедать, как подобает всякому уважающему себя человеку. Потом будет некогда.

В коридоре встретили Афанасия Гавриловича. Он тащил в каюту целую корзину еще горячих раков. За ним, в предвкушении великолепного пиршества, следовали бывшие преферансисты и официант с подносом, уставленным бутылками пива.

Была у профессора маленькая слабость - обожал раков. В Москве он искал их по всем магазинам, заказывал по телефону, просил своих друзей волжан прислать с оказией "хоть сотенку в мокрой тряпочке. От Горького одна ночь езды. Выживут". Сейчас ехал в Ростов. Вот где, говорят, раки! Короли раков!

Дочь Набатникова, молоденькая учительница, окончила в

Москве педагогический институт и вместе с мужем-агрономом была направлена в село недалеко от Рязани, Афанасий Гаврилович приезжал к ним прошлым летом. Вместе с зятем ловил в Оке раков, а потом надоумил председателя колхоза организовать там нечто вроде "раковой фермы". Скоро у колхоза появится новая статья доходов.

- Что? Обедать? - удивился Набатников, встретив ребят. - И это вы говорите такому ракоеду, как я? Идемте с нами.

Митяй и Лева хотели было воспользоваться предложением, но Женя сурово взглянул на них и вежливо отказался. Неудобно, все-таки нужно чувствовать и понимать, что есть известное расстояние между Левкой и обществом старших. У них свои интересы, свои разговоры. На подносе покачивается графинчик с водкой. Ясно, что она не предназначается для мальчишек.

Заметив косой взгляд Жени, Набатников не настаивал. Действительно, графин мальчуганам не очень-то подходит. Он забежал в каюту, взял у официанта тарелку и, выбрав самых крупных раков, отправил ребятам на стол.

- Садитесь со мной, - предложила Зина, когда они вошли в ресторан.

Затем спросила, не удалось ли поймать волну "бродячего телеглаза", и, услышав отрицательный ответ, посочувствовала:

- Жалко мне вас. Если в Жигулях ничего не получится, попросим летчиков. В Куйбышеве меня знают. Свои ребята, помогут.

Зина уже заканчивала обед, сейчас вылавливала из компота чернослив. Женя смотрел на нее и думал не о помощи летчиков, а о девушке с теплым, отзывчивым сердцем.

В салон-ресторан вошел человек в сиреневой полосатой пижаме. Его иссиня-черные волосы курчавились на висках. На затылке просвечивала маленькая, с пятачок, лысинка. Человек расправил над ней пышную прядь и сел за большой стол посреди салона.

- Мишук! - громко крикнул он в открытую дверь. - Папа тебя дожидается!

Из коридора, подпрыгивая на одной ноге, выбежал шестилетний мальчуган в матроске, взгромоздился на стул и поставил перед собой заводной автомобиль.

- Хочу мороженого, малинового... - капризно заныл мальчик.

Он крутил головой, болтал ногами и всем своим видом старался показать, что все ему надоело и все не нравится.

Отец мягко убеждал его: Мише сначала надо обедать, а потом уже есть сладкое. Но сын оставался непоколебим, зная, что ему долго перечить не будут.

- Ну, я тебе самолет куплю, - уговаривал папа.

- Где купишь? - пищал юнец. - Врешь, обманываешь! Тут магазинов игрушечных нету...

Довольный отец, улыбаясь, посмотрел на присутствующих: видите, мол, какой сообразительный мальчик, его не проведешь!

- Приедем в Куйбышев - и куплю, - продолжал он уговаривать. - Надо хоть немного скушать!

Наконец после долгой осады мальчишка устал и за несколько ложек супа, которые обещал проглотить, выторговал себе не только самолет, но и паровоз с вагонами.

За этой сценой с интересом наблюдали студенты и Зина. Она мрачнела, уткнувшись в чашку с компотом. Лева отворачивался, краснел, а Митяй сжимал под столом кулаки, готовый по-своему накормить шестилетнего властелина.

Митяй обожал ребят. Все мальчишки с соседних дворов ходили за ним толпами. Как же иначе? Он был организатором ребячьей футбольной команды, наисильнейшей в районе. Это он построил во дворе турник, повесил кольца и научил ребят заниматься гимнастикой. Он был их товарищем, другом и советчиком. А тут этому визгливому отпрыску ничего не посоветуешь - папаша на страже.

Журавлихин был в смятении. Ведь совсем недавно он соглашался с Набатниковым о недопустимости равнодушия к людям - все равно к знакомым или незнакомым. Афанасий Гаврилович требовал активного вмешательства в воспитание юных граждан, смело указывая на их ошибки, на недостойное поведение в общественном месте. "И что же? - спрашивал себя Женя. - Вот он, живой пример, когда надо подсказать папаше, как не надо относиться к сынку. На глазах у всех он коверкает характер мальчишки. Из таких вырастают себялюбцы, стяжатели, молодчики вроде вчерашнего танцора. Так почему же я молчу? Ведь нелепо, противно. И все это понимают - и все молчат".

Журавлихин знал, что у Набатникова нашлось бы смелости прямо высказать самодовольному отцу справедливые и резкие слова. Не сейчас, а позже, на палубе, Афанасий Гаврилович постарался бы познакомиться с ним, завести разговор о воспитании, а потом убедительно доказать, к чему приводит родительская слепота.

Однако, когда Женя себя представил в роли советчика, ему сразу стало скверно. Молодой отец изумленно вскинет вверх черные дуги бровей: "А вы-то, собственно говоря, здесь при чем?" - и пошлет безусого доброжелателя к черту. Трудная жизнь! Видишь плохое, нездоровое, а по молодости лет сказать не решаешься (ведь он же не Левка, "инспектор справедливости"). Неудобно перед старшими: они вправе обижаться. Могут вежливо, с улыбочкой заметить, что ты нахал и выскочка. Тяжело молодым! А где же выход?

Отводя глаза в сторону, чтобы не встретиться с вопрошающим взглядом Зины, Женя торопливо глотал куски творожников, не ощущая в них никакого вкуса.

Зато мальчишка, выпросив все, что ему нужно, обедал с завидным удовольствием. Его повелительный голос и нетерпеливый стук ложки по тарелке заполняли весь ресторан. Вспомнив обещанное, потребовал мороженое, но только малиновое, и когда сказали, что его уже нет, истерично заревел.

Видавший виды официант пожимал плечами, отворачиваясь к окну. Папа готов был сам превратиться в сладкое, тающее мороженое, лишь бы угодить своему единственному, обожаемому. Пообещал велосипед, чтоб ездить по палубе, и мальчишка немного успокоился.

В двери появилась пожилая женщина. Она вела за руки двух маленьких девочек. Прямо перед ней оказался длинный стол, на другом конце которого сидел пассажир с плачущим мальчиком.

Женщина рассеянно поправила белый платок, усадила девочек на один стул, поближе к двери. Дети захотели пить, она спросила бутылку воды и села рядом.

Зина наблюдала за этим семейством.

Мать была одета очень просто, по-дорожному: черная суконная кофта, широкая юбка, сапоги. Немного стеснялась своей одежды, но держалась с достоинством, мягко поторапливая девочек.

Крепко сжимая загорелыми ручонками стаканы с лимонадом, девчушки уткнули в них носы-кнопки и, желая продлить удовольствие, пили медленно, сладко причмокивая. Глаза их, огромные, черные, лукаво бегали, оглядывая все вокруг, невиданное и прекрасное. Вот они остановились на лице красивой тети с галстуком. Сидела она у окна. Косы ее, блестящие и тяжелые (не то, что у девочек - мышиные хвостики), завязаны сзади узлом. Кому это она улыбается?

А Зина не могла без восторга смотреть на девчонок. Уж очень были забавны! Косички торчат кверху, будто в них проволоку вставили, бантики дрожат. Веселый народ!

Мальчуган перестал кукситься и ревниво заметил, что к девчонкам приковано все внимание. Это страшно обидно. Напрасно он вертелся, исподтишка строил им рожи, показывал язык. Девочки со стоическим равнодушием выносили эти весьма оскорбительные для них нападки: мало ли на свете противных мальчишек! Ему принесли мороженое. Протягивая им издалека вазочку с тающими сливочными шариками, он отправлял ложку в рот и, закрыв глаза, будто от немыслимого удовольствия, долго ее облизывал.

Сестры отворачивались.

Мама

задумалась,

ничего не замечая. Воспользовавшись этим, они сползли со стула и подбежали к буфетной стойке.

Там за толстым стеклом среди удивительных вещей стояли два золотых зайца. Шоколадные, обернутые блестящей бумагой. Рядом лежали и другие шоколадные фигурки: серебряные рыбы, индюк, курица в корзинке, мельница с красными крыльями и даже автомобиль, похожий на зеленого жука-бронзовика.

Изумительные игрушки! Но зайцы, зайцы!.. Только на них смотрели девчонки. Золотые, добрые, с широко расставленными ушами, зайцы казались живыми, глядели сквозь стекло и чего-то ждали.

Мальчишка не вытерпел. Весь мир принадлежал ему: и зайцы, и мельница, и шоколадная "Победа". Для него не было ничего недоступного. Он соскочил со стула и оттолкнул девчонок от витрины. Это еще что за новости?! Как они смеют стоять у него на дороге! Широко раздвинув локти, чтобы девочки не могли ничего видеть за стеклом, мальчишка прилип к нему.

Папа улыбнулся снисходительно и полез в карман пижамы.

- Что там выбрал, Мишук?

- Хочу машину! - заскулил он, все еще считая себя обиженным. - Шоколадную!

Ну разве можно отказать? Польщенный вниманием всех присутствующих, отец театральной походкой, в расчете на зрителей, подошел к буфету. Ему, видно, нравилось демонстрировать свою родительскую любовь, подкрепленную вполне приличными материальными возможностями. Пока буфетчица взвешивала дорогую игрушку, он отсчитывал десятирублевки, презрительно оттопыривая нижнюю губу, словно хотел этим сказать: "Подумаешь, мелочь! Почему не побаловать ребенка!"

Под ногами вертелись маленькие девочки - хотели вновь пробраться к стеклу.

- Получай, сынок, - сказал довольный папаша.

Протягивая ему автомобиль, оглянулся на столик студентов, где сидела красивая девушка. "Какое злое лицо!"

А Зина и не могла скрывать своего возмущения. Собственно говоря, ничего особенного не произошло. Каждый отец волен дарить своим детям дорогие игрушки. Но к чему демонстрация? Перед кем? У этого будто бы культурного и вежливого человека не хватает не только такта, но и обыкновенной любви к людям. В ней возникало тянущее, как боль, негодование. Неужели он не видит, как прячет глаза женщина, сидящая с ним за одним столом? Она торопит детей, но их трудно оторвать от стекла - все еще любуются зайцами, прижались носами и смотрят.

Мальчишка торжествует победу, дразнит девочек, подсовывает снизу к самым их лицам шоколадный автомобиль и кричит:

- Что, взяли? Захочу - папа мне вон того индюка купит! Всех зайцев купит!

Зина видела, как мальчишка подбежал к отцу и опять стал канючить. Девчонок ничем не проймешь, он должен зайцев получить немедленно!

У родителя проснулся здравый смысл. Он попытался было убедить своего повелителя, что нельзя все сразу, "поиграй пока машиной", а зайцев он подарит завтра, но ничего не помогало.

- Покажи девочкам машину. Смотри, какая красивая! - уговаривал отец. - У них такой нету.

Лицо Зины покрылось красными пятнами. Вот это воспитание! Отец советует мальчишке хвастаться. "У них такой нету". Как же ему не стыдно! Если бы Зина не умела сдерживаться, она сказала бы папаше, чего стоит его совет. Как больно и обидно смотреть на это!

Мальчишка добился своего. Папаша развел руками: дети, мол, есть дети, - и вновь полез в карман.

Зина потянулась через стол к Журавлихину и спросила шепотом:

- Есть при вас деньги? Мои в чемодане...

Женя удивился, достал пятидесятирублевку. Митяй даже крякнул от досады.

Зина быстро встала из-за стола, широкими шагами подошла к буфету и спокойно сказала:

- Мне двух зайцев.

Девчонки вытаращенными глазами следили за ними, прощаясь навсегда. Когда шоколадные зайцы оказались на весах, дети, взявшись за руки, возвратились к матери. Она потуже завязала ленточки на их косичках и сказала:

- Вот неслушницы! Погодите до дому, бабке все расскажу.

Сестры обиженно заморгали - хлоп-хлоп длинными ресницами...

И вдруг на стол прыгнули золотые зайцы.

- Вы простите меня, - сказала маме красивая тетя, - я очень люблю таких девчонок, а у меня их нет. Разрешите подарить им зайцев.

Девчонки от неожиданности сползли под стол.

Зина выбежала в коридор. Она не слышала робкой благодарности незнакомой женщины и отчаянного рева поверженного властелина.

* * * * * * * * * *

К Ставрополю теплоход подходил уже ночью. Если несколько часов назад возле маленькой пристани, прилепившейся к Жигулям, Женя слушал соловьев, то здесь звучала совсем иная песня. Гудели моторы экскаваторов, с грохотом сыпался грунт из раскрытого ковша, на рельсовых стыках стучали вагоны. У переезда слышались нетерпеливые гудки автомашин.

Неподалеку работала гигантская землечерпалка. Она сама напоминала завод. Высоко в ночное небо поднимался ее копер, двигалась бесконечная цепь с черпаками; они скользили, как тени, и пропадали где-то в высоте. Как исполинское чудовище, вызванное к жизни человеком, рассерженно клокотал землесос. Свое первое практическое знакомство с гидротехническими сооружениями Женя относит к далекому детству. Семилетним мальчишкой строит он из песка плотину, башни на канале, пригоршнями вытаскивает жидкий песок из реки и осторожно льет на приготовленное заранее основание плотины. Плотно укладываются слои. Еще пригоршня, еще и еще... Часами возился терпеливый строитель на берегу. Не торопился, ждал, когда стечет вода, чтобы прочнее сел новый слой. Так же создавались и островерхие башни. Между пальцами стекал жидкий раствор на зыбкую конусообразную крышу до тех пор, пока она не заканчивалась шпилем.

Женя нетерпеливо всматривался в светлый туман приближающегося берега, но мысли его все время возвращались к земляной плотине. Песчинка к песчинке, комочек к комочку складывался нижний слой, потом другой, третий. Крепко, как цементом, связывались они вместе. День за днем упорно трудились люди. Вспоминая разговоры со своими друзьями, потом с Афанасием Гавриловичем, сегодняшнюю сцену с мальчишкой, Женя как нельзя ясно представил себе, что воспитание молодых граждан - это сложное и трудное строительство, все равно что возведение плотины, прочной и надежной, чтобы не рухнула она под напором вешних вод, выдержала любые жизненные бури. Весенние разливы чувств, желаний, уйма нерастраченной энергии! Знает Женя по себе, как трудно их сдержать. Намытая плотина должна быть стойкой, особенно в нижних слоях. "Именно в детстве, - думал он об истории с мальчишкой, - когда только начинает создаваться характер, должны прийти на помощь дальновидные и умные строители. Женя когда-то был пионервожатым. Ребята его любили, но был ли у него воспитательский талант, неизвестно. Знания жизни тоже не хватало. И сейчас еще не созрел для того, чтобы правильно оценивать сложные людские поступки, хотя часто ломал над ними голову.

Пример с мальчишкой и поведение Зины заставили его вновь серьезно задуматься над воспитанием "молодого характера". Он не решил для себя, правильно ли поступила Зина, но понимал, что ее подарок не благотворительность, а резкий протест против глупого самодовольства человека, который потакает капризам своего шестилетнего кумира.

"А может быть, не это самое важное? - спрашивал себя Женя, рассеянно глядя на огни пристани. - Может, отец ничего не понял и воспринял поступок Зины как экстравагантную выходку злой девицы?"

Женя видел, как на его лице вначале промелькнуло удивление, потом досада, как он быстро потащил зареванного мальчишку к буфету. Зайцев там уже не было. Вероятно, впервые в жизни юный гражданин узнал, что не все принадлежит ему, и золотые зайцы могут радовать не только его и что мир может быть суров и справедлив.

Отдавая Жене деньги, Зина старалась на него не смотреть. Неизвестно, что ее смущало, - возможно, явное одобрение "инспектора справедливости". И Женя опять задумался: действительно, справедливо поступила Зина или нет? А поздно ночью, когда вместе с друзьями взобрался на вершину горы, спросил об этом Афанасия Гавриловича.

- Я уже посвящен, - предупредил его Набатников, тяжело дыша от долгого подъема. - Забавная история! Рассказал о ней сам пострадавший. Он потребовал у директора ресторана жалобную книгу и записал, что недоволен ограниченным ассортиментом шоколадных изделий. Чудак человек! Пытался мне доказать, будто есть злые завистницы, вроде Зины. Ужасная особа! Расстроила здоровье бедного ребенка и при всех оскорбила его отца.

...Всюду, куда ни глянешь, огни. Они и на земле, и на воде. Не поймешь, где кончается берег. Сгрудились у причалов буксиры, пароходы, баржи. Светятся окна в каютах, рубках, машинных отделениях, в новых домах на берегу. Горят огни на мачтах судов, на стрелах кранов и экскаваторов, фермах многоковшовых погрузчиков. Бегут катера по реке. Беспокойный свет фар скользит по дорогам. Разве тут разобрать, где вода, где земля!

Митяй возился с телевизором. Скоро наступит время передачи. Как и Женя, он считал, что Жигули - именно то счастливое место, куда они стремились последние дни. Если здесь не удастся принять "Альтаир", будет совсем скверно - аппарат исчезнет навсегда.

Лева свинчивал вместе трубки антенны и, в отличие от своего друга, не хотел думать о возможных неприятностях. Он считал себя оптимистом, а потому не разделял безрадостных умозаключений Митяя. К тому же оставался невыясненным вопрос насчет справедливости в истории с золотыми зайцами. Женя сомневается, а профессор уклонился от прямого ответа.

Афанасий Гаврилович в своем неизменном светлом костюме стоял неподвижно, как монумент, высеченный из жигулевского известняка, холодный и неприступный. Какое ему дело до Левиных сомнений? "Что ему Гекуба?" - вспомнил студент крылатую фразу шекспировского героя и сразу почувствовал себя начитанным и образованным.

- Мучительный вопрос, Афанасий Гаврилович! - шутливо начал Усиков, как бы подчеркивая свое отношение к этому ничего не стоящему пустяку. - Права Зина или не права?

- Насколько я понимаю, Зина над этим не задумывалась. Как говорят, движение души. Здесь не было ни точного расчета, ни дальнего прицела, ни тем более эффектного жеста.

Женя и Митяй прислушались, их это интересовало не меньше, чем Левку.

А Набатников, опираясь на тяжелую палку и глядя вниз, на море огней, продолжал:

- Жалко мне молодых старичков. Есть такие среди вашего брата, не отказывайтесь. Холодно рассчитывают каждый свой шаг, советуются только с рассудком и никогда не доверяют сердцу. А его надо спрашивать, и надо верить ему. Оно гораздо реже ошибается, чем вы думаете.

Женя раскрыл рот и выронил из рук вольтметр. Кому адресуются эти слова? А вдруг Левка сболтнул насчет разорванного письма? В самом деле, не слишком ли много раздумий, осторожности, глупой щепетильности? Не лучше ли довериться чувству, как советует Афанасий Гаврилович, и написать Наде все, что подскажет сердце? "А дальше как быть? - растерянно спрашивал себя Женя. - Поговорить бы с Афанасием Гавриловичем, да как-то неловко..."

Помог Митяй. Уж его никто не упрекнет в излишней чувствительности, он твердокаменный, это все знают. Вот почему без всякого стеснения он заявил:

- Неувязка получается в ваших словах, Афанасий Гаврилович. Я, конечно, согласен, что нужно прислушиваться к этому... - как его? - голосу сердца. Но это смотря когда. Мне думается, Зина поступила правильно. Тут случай подходящий... Но я уверен, что в других, более серьезных делах она подумает сорок раз. Например, если захочет связать жизнь с самым что ни на есть любимым человеком. - Митяя этот вопрос неожиданно взволновал, и он заговорил с редкой для него горячностью: - А как же иначе? Недаром говорят: "Дай сердцу волю заведет в неволю". Потом будешь всю жизнь плакаться. Я считаю, что в наши годы сердце плохой советчик. Насчет этого все классики предупреждают. С ними не поспоришь.

- Вполне разумно! - В глазах Афанасия Гавриловича вспыхнули хитрые искорми. - Зачем спорить, когда они писали не о вас, а о людях своего поколения? Сейчас и жизнь иная, и любовь, как говорит Маяковский, "пограндиознее онегинской любви".

- Хорошо, - не сдавался Митяй, - разберем этот вопрос практически. Некоторые из наших ребят женились, вняли голосу сердца, пошли, так сказать, у него на поводу и позабыли как следует обдумать свой поступок. Я знаю одного парня из нашей группы, ему недавно девятнадцать стукнуло. Как мы его ни уговаривали, ничего не помогло. Теперь мучается. Живут в разных общежитиях, встречаются редко - некогда. На экзамене двойку схватил. Кается, волосы на себе рвет. Ты знаешь, о ком я рассказываю? - обратился он к Жене.

- Как же не знать! Мы это дело обсуждали в комитете. Я могу привести и другой пример. Он и она студенты, вначале были счастливы, все им завидовали. Но вот родился ребенок, появились новые заботы. Жизнь стала трудной. Студент пожертвовал будущим инженерством, поступил на какую-то малоинтересную работу, а вечерами приходится нянчить девчонку, так как жена продолжает учиться на вечернем отделении. Думаю, ей тоже не сладко. Ведь она знает, что ее любимый человек способен на большее. Все это довольно сложно. Но, по-моему, Митяй прав: если ты решаешься на серьезный шаг, надо спрашивать совета не у сердца, а прежде всего у рассудка.

Во время этой речи Митяй утвердительно кивал головой, целиком соглашаясь с мнением Журавлихина. Что же касается Левы, то он затаив дыхание ждал ответа Афанасия Гавриловича. Неужели не возразит?

Набатников неожиданно громко рассмеялся. Из кустов вылетела испуганная птица.

- Откуда у вас, ребята, такой жестокий рационализм? Не будем заниматься метафизикой. Душа! Сердце! Рассудок! Да неужели вы не понимаете, что примеры, которые вы привели, лишний раз говорят за то, что ваши несчастные влюбленные были эгоистами с черствым сердцем? Какой настоящий мужчина допустит, чтобы самое дорогое для него существо могло мучиться и страдать от житейской неустроенности? Спроси у своего сердца: согласно ли оно на это?

- Значит, ждать? - спросил Женя, почему-то вздохнув.

- Нет! Добиваться права на близкое счастье. Завоевывать его.

Журавлихин не спрашивал о том, как это делается. Он знал настойчивых студентов, оканчивающих институт гораздо раньше положенного срока. Знал своих однокурсников, которые уже работали в заводских цехах. Они крепко стояли на ногах. Это были настоящие мужчины, не то что он, Женя. Ему еще надо стать таким - и как можно скорее. Мелькнула мысль о Наде. Слишком странный переход от "настоящих мужчин" и вдруг к Наде. Вот она, перед глазами, злая, насмешливая, Такой Женя видел ее в последний раз на экране телевизора... Нет, не надо думать о ней!

Глава 7

ОПЯТЬ ОН!

Афанасий Гаврилович торопился. Он еще должен встретиться с другом, который здесь работает.

- Возможно, и не увидимся до завтра. Впрочем, все зависит от "Альтаира". Где он сейчас, бродяга? Нет ли о нем сведений из Москвы?

Женя показал Афанасию Гавриловичу вопросник телецентра, присланный Надей, и письмо из комитета: Все это звенья одной цепи. Не только, как говорил профессор, перекидываются мостики между различными областями науки. Тысячи людей, будто бы далекие от настоящей науки, вроде придуманного Левой Вани Капелькина, связаны между собой единой целью, единым желанием - узнать как можно больше, а потом сделать что-то свое, новое.

Но для этого, по выражению Афанасия Гавриловича, "надо чаще ходить в гости, храбро переплывать каналы, если пока еще не построены мосты".

- Пусть не кажется вам непонятным язык биологов или химиков, - говорил он, прощаясь с ребятами. - Скоро научитесь понимать их. Заглядывайте в незнакомые книги. Я, например, твердо уверен, что ваши коллеги, приславшие вопросник, не раз переплывали каналы и там советовались с друзьями другой специальности. Иначе трудно объяснить столь огромную дальность телевидения.

Женя проводил Афанасия Гавриловича до спуска с горы и загрустил. "Горьковский комсомолец" в Куйбышеве будет рано утром. Удастся ли увидеть профессора? Кто знает, не придется ли сразу возвращаться в Москву? В душе возникало странное чувство какой-то своей неполноценности. Все, что он делал до сих пор, представлялось ему мелким, ничтожным. Наивные штучки с "Альтаиром", который и строился всего лишь затем, чтобы наблюдать за белками или птенцами, - разве это занятие? Пусть говорят, что любая наука, любой труд одинаково ценится в нашей стране. Но разве можно сравнить ученические опыты студента Журавлихина хотя бы с самыми простыми делами моториста, механика, агронома, любого специалиста? Они действительно работают, а ты пока еще прицеливаешься.

Столь суровая оценка своей пока еще скромной жизненной роли вызывалась у него своеобразным внутренним протестом. Он не хотел чувствовать себя как на вокзале и терпеливо ждать у кассы, когда выдадут тебе билет в жизнь. Билетом он считал диплом. Пробьет два звонка, раздастся свисток, тронется поезд - и лишь с этой минутой ты отправляешься в самостоятельный жизненный путь.

Журавлихин как-то высказал подобную мысль на комсомольском собрании в докладе об активизации работы научного общества. Друзья не согласились. Учиться не легко, это не маленький труд, особенно сейчас, когда так много требуют. "Попробуй схвати двойку, - уныло говорил один из выступавших, будешь бледным". Ведь двойка - брак, за это взыскивается, как и на любом производстве. Стипендии лишишься. Значит, и ни о каком ожидании на вокзале говорить не приходится. Студенты не ждут, а работают.

В заключительном слове Женя горячо возражал своим оппонентам, доказывая, что труд студента, который накапливает знания, ни в коем случае нельзя сравнивать с трудом созидателя.

"Студент - пока еще аккумулятор чужой умственной энергии, - говорил Женя, пользуясь привычными всем техническими терминами. - Может быть, этот пример кому-нибудь и покажется обидным, но я скажу, что не всякий хорошо сохраняет эту энергию, а человек не аккумулятор и обязан её не только сохранять, но и творчески умножать. Есть среди нас ребята, у которых энергия разряжается на себя. Бывают ведь испорченные аккумуляторы, с так называемым "повышенным саморазрядом". Пять лет заряжают, а потом, когда до дела дойдет, глядишь, и нет ничего. Человека готовили, чтобы он шел впереди, освещая путь другим, а света не оказалось, волосок еле тлеет. Типичный саморазряд! Всё на себя!

Касаясь другого сравнения, с вокзальным ожиданием, - на собрании оно вызвало самые ожесточенные споры, - Журавлихин согласился, что до отправления в самостоятельный путь студент, конечно, занят, он не ждет, а подготавливает и упаковывает багаж, без которого ему нечего делать на новом месте. Вывод, ради которого пришлось немножко поцарапать самолюбие ребят, напрашивался сам собой: в наши дни нельзя быть только аккумулятором, надо уже сейчас отдавать накопленную энергию. Одним из путей к этому Женя считал творческую работу в студенческом научном обществе.

Так чем же он недоволен? Женя не только учится, много работает в комитете комсомола, занимается шефскими делами, считается способным исследователем в научном обществе. Не говоря уже об "Альтаире", Журавлихин и его друзья сделали немало полезных приборов, вроде искателя повреждений в подземных кабелях или радиоаппарата для определения качества обработки деталей. Вот уже два года, как этими приборами пользуются: первым - на радиоузле подшефного колхоза, а вторым - в экспериментальных мастерских института.

Но Жене этого мало. Как хочется сделать побольше, пока ты молод!

Кто-то дернул его за рукав, Женя оглянулся. Это Лева напоминает - пора! Словно впервые смотрел Женя на антенну, чем-то похожую на гимнастическую лестницу, сделанную из тонких металлических трубок. Митяй и Лева собрали антенну наибольшей направленности. Все было готово к приему.

Неужели они так и не увидятся с Набатниковым? При самом первом знакомстве, когда Женя рассказал ему об "Альтаире", профессору захотелось испытать его в каких-то особых условиях. Таков уж характер Афанасия Гавриловича. Далеко глядит он вперед - видит будущее каждой вещи, пока еще неуклюжей, шершавой, в окалине и песке. Глазам его, зорким и внимательным, видна она законченной, отшлифованной. Он оценит все ее достоинства, найдет и трещинки, которые умеет распознать как никто.

Щелкнул выключатель. Митяй это сделал небрежно, на лице маска абсолютного равнодушия. Журавлихин и Лева сидели бледные; вытянув шеи, смотрели на слабо освещенный экран.

И вот, когда уже не оставалось никакой надежды на передачу - по Жениным часам прошло две минуты лишних, - экран ярко вспыхнул, будто лампа дневного света. Послышались приглушенные голоса, нетерпеливые гудки, грохот лебедки и тонкий, пронзительный свисток.

Митяй оперся на локоть, чтобы поудобнее настроиться, и, не желая терять ни одной секунды, подкручивал одну ручку за другой.

Нельзя было определить, где же находится ящик с аппаратом. Проносились какие-то тени. Появился силуэт грузчика с бутылью в корзине - нес ее перед собой на вытянутых руках, как самовар; за ним шел человек с чемоданом.

Справа стояли несколько ящиков, покрытых брезентом, рядом треножник теодолита. Вдали виднелась какая-то мачта, цветочная клумба. Все остальное скрадывала темнота. Свет то ли фонаря, то ли прожектора падал сверху.

- Пристань, - решил Митяй. - Теплоход у дебаркадера.

Лева никак не соглашался. Подозрительно близко поблескивали рельсы; а гудки удивительно напоминали паровозные. Трудно было представить, что железнодорожная линия проходит у самой воды. Рельсы пересекаются под углом, лежат как огромный блестящий циркуль.

- Вагон! - неожиданно всхлипнув, Лева указал на экран.

Угловатая тень на мгновение закрыла рельсы и покатилась дальше. Похоже, что рядом находилась маневровая горка: промелькнул еще один вагон, забарабанил колесами на стрелке.

- Если моя наблюдательность не обманывает, - всматриваясь в растерянное лицо Левки, бодро начал Журавлихин, хотя сердце его сковывал противный холодок, - то думаю, что наш бродяга оказался на перевалочном пункте. Пересаживается с парохода на поезд.

- На Куйбышевском вокзале? - упавшим голосом спросил Лева.

- Логика подсказывает. Впрочем, - поправился Женя, - я уже ничему не верю. Если мы принимали Москву за тысячу километров, то нет ли и здесь какого-нибудь научного подвоха? Ящик может находиться и в Саратове, и в Астрахани, и даже в Баку.

Вполне резонно возразил Митяй, что до Баку далеко. Теплоход, на котором находился "Альтаир", не успел бы еще туда добраться. К тому же климат не тот.

Журавлихин не понял:

- При чем тут климат?

Митяй похвастался своей наблюдательностью: дескать, в это время в Баку очень жарко, а люди, которые мелькают на экране, почти все одеты в пальто, нет белых костюмов, так распространенных на юге. И, вообще, как он заметил, колорит не тот, не слышно характерного для юга говора.

Доказательства Митяя были не совсем убедительны, но хотя бы методом исключения надо попытаться определить примерное местоположение "аппарата-бродяги".

- Еле нашла вас. Ног не чувствую, - весело сказала Зина, останавливаясь у телевизора. - Ну как? - спросила она и тут же замолкла, видимо понимая, что сейчас не до нее.

Правда, после экскурсии на строительство она должна была здесь встретиться со студентами, но что поделаешь, они заняты научными опытами. Придется сидеть и помалкивать.

Зайдя с другой стороны чемодана, Зина села, поджав ноги, и прикрыла их платьем. По существу, она видела изображение перевернутым - люди ходили вверх ногами, - но дело не в этом. Зина узнала место, где сейчас стоял ящик с аппаратом. Слева кусок крыши багажного склада, знакомый фонарь у стрелки и даже мачта светофора. Вокруг нее чьи-то заботливые руки сделали цветочную клумбу. В темноте светились белые звездочки табака.

Все это Зина помнила хорошо. Ведь совсем недавно она провела здесь, на маленькой станции, чуть ли не два часа, отыскивая груз с запасными частями к самолетам. Груз почему-то задержался, и начальник Зины попросил, когда она поедет в Горький, узнать насчет этой транспортной неполадки.

Зина поспешила обрадовать друзей: ошибка невозможна, место ей абсолютно известно. Хотела было предложить немедленно послать телеграмму на товарную станцию, но в этот момент из репродуктора послышался громкий и ясный голос:

- Опять следите? Как вам не надоест?

В ответ полилось сладкое журчание:

- Ошиблись, молодой человек. На вас я уже рукой махнул. Не слушаете старших, а зря. Добра желают, о здоровье заботятся, а вы вроде как голодовку объявили. Пошли бы покушали. Вагон подадут не скоро.

- А что вы стережете меня?

- Да не вас, золотко, а государственное имущество. Приказано научные приборы доставить в целости. Сердце за них болит. Если бы не вы, драгоценный мой, то хоть пропадай - ни попить, ни поесть. А тут, думаю, дежурный нашелся, от ящиков не отходит. Глаз у него хозяйский, ему бы не радистом быть, а моим заместителем.

- Отвечать за вашу бесхозяйственность?

- Кусаетесь, мальчик?

- Ничуть! Мало того, что погрузили аппаратуру вместе с аккумуляторами, да еще выключить ее забыли. Хозяева! Вот послушайте...

Опять он! Во весь экран расплылось лицо Багрецова - осунулся, похудел, волосы мокрыми сосульками свисали из-под шляпы.

- Работает то ли зуммер, то ли мотор, - говорил он раздраженно. - Пока аппарат доедет до места, испортится.

- Где вы, золотко, нашли аппарат?

Медленно из глубины экрана двигалась навстречу зрителям неясная тень. Вот она приобрела законченные вполне, округлые формы, по которым не трудно было узнать Толь Толича.

Прежде всего, узнал его Лева и настолько разволновался, что когда по экрану побежали наклонные полосы, начисто смывая изображение, то не мог найти нужную ручку настройки, чтобы его восстановить.

Играя концом пояска с серебряным наконечником, Толь Толич насмешливо смотрел с экрана на студентов и, как бы издеваясь над ними, говорил:

- Вот что значит молодые кадры! Куда нам до вас! Мы народ растяпистый. Изволите видеть - выключить позабыли. Благодарим за науку. Придется ящичек вскрыть.

- Как же так? - вырвалось у Левы.

Он почувствовал нестерпимый холод между лопатками. Сердце вздрогнуло. Лева знал, что сейчас может случиться непоправимое. Если Толь Толич, примерный хозяйственник, которого Лева в эту минуту бешено, хотя и совершенно зря, ненавидел, выключит "Альтаир", то все будет кончено. Ясно, что помощнику начальника экспедиции, то есть милейшему Толь Толичу с паточной улыбкой, вовсе неизвестны аппараты, которые он везет с собой. Лишь на месте какой-нибудь инженер или геолог удивится: откуда попал к ним странный аппарат? Пройдут месяцы, и о нем забудут.

Мысли эти промелькнули мгновенно. Лева не мог оторвать глаз от Толь Толича. О, как ненавистна его липкая улыбка! Неужели сейчас не будет землетрясения? В эту минуту Лева с его суматошным характером (отчего Митяй звал его "кипяченым") мог допустить любую несообразность, даже чудо.

Чудом оказалось не землетрясение, не другое стихийное бедствие, а неожиданное поведение Жени Журавлихина. Никогда он не давал волю своим чувствам, а тут не выдержал.

- Ну, попомни, друг! - прошептал он, скрипнув зубами.

Угроза относилась к Багрецову. Да, только он виноват, и никто иной. Если бы не он, то все могло обойтись благополучно. К чему его непрошеное вмешательство? Всю Женину деликатность как рукой сняло. Еще бы! Из-за какого-то упрямого малого, который неизвестно зачем прицепился к экспедиции, навсегда пропадет аппарат. Сюда примешивались и другие, менее благородные, личные мотивы. Как-никак, а этот "упрямый малый" совсем еще недавно пользовался благосклонным вниманием Нади, и кто знает, какие неприятности ждут Женю в Москве, когда возвратится туда курчавый герой. Короче говоря, у Журавлихина были все основания считать Вадима если не врагом своим, то личностью неприятной.

Лишь Митяй вполне объективно относился и к Толь Толичу и к Багрецову, как они этого и заслуживали. Он не искал среди них виновных. Зачем, когда истинный виновник - Левка - сидит сейчас перед экраном и стеклянными глазами смотрит, как исчезает последняя надежда на спасение его доброго имени?

Что же произошло дальше? Как бы испытывая терпение зрителей. Толь Толич не торопился (знал бы он, что за ним наблюдают!) и не спеша, покачиваясь на коротеньких, похожих на бутылки ножках, направлялся к ящику.

- Где бы нам молоточек достать? - спросил он, оглядываясь.

- В моем чемодане, - сухо ответил Багрецов.

Вероятно, он пошел за ним. Толь Толич, повернув голову, крикнул, чтобы захватил и клещи.

- Какой же ящичек вас смущает? - ласково осведомился Толь Толич, когда техник вернулся.

Багрецов не ответил. Уверенными движениями он расстегивал сумку с инструментом...

И в эту самую минуту часовой механизм выключил "Альтаир". Экран телевизора потемнел, будто закрыли его изнутри железной заслонкой.

Надо было действовать, и немедленно. Вздрагивая от нетерпения, Левка доказывал, что, пока аппарат не погрузили в вагон, необходимо мчаться на товарную станцию. Это он берет на себя.

- Возражаю! - категорически заявил Митяй с негодованием. - Разве такое дело можно Левке доверить? Разве не из-за него мы упустили время, когда он бегал на фабрику? Рот нараспашку, язык на плечо. Потеряется, а потом ищи свищи его вместе с ящиком!

Лева хотел было обидеться, но дорожил каждой минутой. Сейчас не до споров.

Все понимали, что только правильное распределение сил могло привести к успеху. А если так, надо прежде всего оставить дежурного на горе. Вполне возможно, что поданный для погрузки вагон заставит Толь Толича поторопиться и не вскрывать ящик. Значит, надо следить за работой "Альтаира". Здесь, на горе, его передачу можно принять издалека, за многие километры.

Журавлихин, по долгу начальника, должен остаться на "командной высоте", откуда будет отдавать распоряжения.

Зина предложила свои услуги. Ей все равно предстоит пересадка в Куйбышеве, а поэтому она может отправиться на вокзал сейчас, не дожидаясь утра. Ребята запротестовали. Не хотелось раньше времени с ней расставаться, и к тому же что Зине делать ночью на вокзале, когда здесь, на горе, так хорошо! Надо ценить последние часы своего отпуска! Конечно, должен ехать кто-либо из студентов: им легче опознать ящик среди множества одинаковых. Только бы не успели его отправить!

Леве, как известно, не доверяли, - он опять может выкинуть какую-нибудь штуку, - а потому на пригородную станцию поедет Митяй. Делает он все обстоятельно, солидно, не то что Левка - на скорую ручку, комком да в кучку. Теплилась надежда, - правда, очень слабая, - что удастся задержать отправку "Альтаира".

Митяй стал расспрашивать у Зины, как добраться до станции.

- Не будем терять времени, - резко поднявшись, сказала она. - Поедемте вместе.

Кстати, Зина хотела пораньше узнать, когда отправится попутный самолет. А вдруг завтра утром? И потом - что за разговоры? Ведь ребята прекрасно понимают, что дело нешуточное. Она моментально найдет то место, куда должны подать вагон, что очень важно, когда минуты дороги.

Журавлихин был ей благодарен, согласился и спросил, как она доберется до товарной станции. Но Зина не задумывалась над такой, по ее мнению, пустяковой проблемой. До Куйбышева часто ходят катера. Однако Женя не был склонен к оптимизму. Нельзя столь легкомысленно надеяться на случайность, не всегда в нужную минуту ждет тебя катер или машина. Надо выхлопотать специальный транспорт. Как говорится, сердце не камень. Любой начальник отдаст свою машину, когда узнает про их беду.

Зина торопливо попрощалась с Женей и, не оглядываясь, скрылась в темноте. Вслед за ней исчез Митяй, потом Левка отправился звонить на товарную станцию.

Конечно, Женя думал сейчас о самом главном - удастся ли догнать потерянный "Альтаир"? - но одновременно чувствовал и новую потерю. Она больно отзывалась в сердце. Тяжело расставаться с Зин-Зин, все равно что с близким, хорошим другом. Хотел ее окликнуть, адрес узнать, но было уже поздно. "Может, Митяй догадается, - с грустью подумал Женя. - Да нет. Куда ему! Толстокожий и многого не понимает".

До начала передачи, которую Женя все-таки надеялся принять, оставалось сорок минут. Над темной водой чуть брезжила желтоватая заря. Или это далекие огни города?.. Женя мечтал о вертолете. Поднявшись над Волгой, он бы через несколько минут опустился на товарной станции, прямо рядом с ящиком. Женя представлял себе это настолько реально, что уже искал в звездном небе повисшие над рекой сигнальные огни вертолета.

Нет, напрасные мечтания! Женя опустил взгляд и, вздохнув, посмотрел на часы. Как томительно тянутся минуты! Оценивая последние события, вспомнил о Багрецове, которого видел всего лишь полчаса назад, и устыдился своей нелепой злости. В самом деле, чем виноват упрямый парень - а ему в этой поездке, видно, приходится солоно, - если он предупредил Толь Толича о невыключенном приборе? Так же поступил бы и он, Женя, и любой из его товарищей.

Неприятнее всего было сознание, что естественный поступок Багрецова Женя связал со своим отношением к Наде. Он даже думал о какой-то мелкой мести. "До чего ты дошел, товарищ Журавлихин! Вот тут и спрашивай совета у сердца. Оно у тебя с грязным пятнышком, дорогой мой".

По узкой тропинке среди темных кустов поднимался Лева. Женя не утерпел, бросился навстречу. Какие новости? Звонил ли он на товарную станцию? Уехали Митяй с Зиной или еще нет?

Ничего утешительного Лева сообщить не мог. Подходящего транспорта до Куйбышева не было, стали выпрашивать моторную лодку, на что потратили много времени. Кроме того, пришлось заправлять мотор, а поэтому Митяй и Зина пока еще не уехали. Лева звонил на товарную станцию, но, как и следовало ожидать, ему ответили, что по таким скудным данным, которые он мог сообщить об интересующем его ящике, найти таковой невозможно. Что же касается расписания движения товарных поездов, то пожалуйста! "Какое направление вас интересует?" Вопрос остался без ответа: ведь еще не известно, куда поедет Толь Толич. Искать толстенького пассажира с усами никто не соглашается. Народу здесь много всякого - как найдешь? Если насчет ящика что-нибудь выяснится, обещали позвонить на причал, но надежды на это было мало. Надо ждать вестей от Митяя и Зины, которые уже, наверное, скоро поедут.

Подошло время приема. Женя вновь увидел рельсы в лучах прожектора, клумбу у светофора, угол крыши - все то же самое, как и час назад. Ящик стоял на месте; вероятно, его не вскрывали. У Жени отлегло от сердца.

- Слышите? Опять гудит.

Это сказал Багрецов. Женя насторожился. Неужели упрямец добьется своего и убедит Толь Толича вскрыть ящик?

Позабыв, что сам всегда вмешивается, Лева рассердился:

- Вот, дьявол, какой приставучий! Чего он лезет не в свои дела?

Перед самым объективом Толь Толич перебирал бумажки. Покачивалась его расплывчатая физиономия с маленькими усиками, похожими на два черных подсолнушка.

Он презрительно дернул губой, отчего, как показалось Леве, подсолнушки чуть было не упали вниз, и проговорил:

- Много вы, миленький, понимаете в складском хозяйстве! По инструкции не положено хранить и тем более перевозить ценную аппаратуру в таких ящиках. Я же вам говорил - здесь подсобный инструмент. Лопаты, кирки, что-нибудь вроде этого...

- Но ведь гудит, трещит, - возразил Багрецов.

- Это у вас в голове трещит, золотко. С утра ничего не кутали. - Толь Толич опять посоветовал Багрецову пожалеть свое здоровье и клялся, что без него не уедет.

Однако, как поняли Женя и Лера, Толь Толич стремился любым путем отвязаться от Багрецова. До станции было далеко, и по возвращении можно не застать ни Толь Толича, ни вагона.

Из сцены, которая разворачивалась на экране, студентам стало известно, что Толь Толич несколько раз подходил к ящику и прислушивался. Час назад, несмотря на утверждение Багрецова, что в ящике работает зуммер или мотор, Толь Толич ничего не услышал. Это было понятно конструкторам "Альтаира": он уже успел выключиться, а потом, как и требовалось, не включался до настоящей минуты. Немудрено, что помощник начальника экспедиции отнесся с недоверием к словам Багрецова, будто в ящике, где должен быть упакован инструмент, вдруг оказалась аппаратура, да еще с аккумуляторами, да еще с включенными.

- Не выйдет, золотко, не выйдет! - Толь Толич замахал пальцем у самого носа Багрецова. - Перед начальством выслужиться хочешь? Бдительность свою проявляешь? Думаешь, я не понимаю, чего ты стараешься? Все равно тебя в экспедиции не оставят, умоешься! - Он резко провел ладонью от лба до подбородка.

В эту минуту вся сущность ласкового, внешне любезного Толь Толича раскрылась полностью. Губа с веселыми гладкими усиками приподнялась, и под ней оказались острые зубы. Но, как это ни странно, сейчас он представлялся Леве особенно симпатичным. В конце концов, если бы не Толь Толич, то "Альтаиру" пришел бы каюк. Настойчивость Багрецова нашла достойного соперника.

Из репродуктора послышалось шипение выпускаемого пара, и с левой стороны экрана выползла труба паровоза.

Изображение исчезло. Появится ли оно когда-нибудь?

Глава 8

БИЛЕТ ДО НОВОКАМЕНСКА

Багрецов не сомневался, что справедливость восторжествует, терпеливо сносил все невзгоды в пути, мирился с неудачами и упрямо шел наперекор мнению Анатолия Анатолиевича Медоварова, помощника начальника экспедиции, который считал, что Багрецову следует возвратиться домой, к маме, и вообще уважать старших. Старших Вадим уважал, верил в незыблемость их решений и весомость каждого слова, особенно слова руководителя. Пусть сам начальник экспедиции, а не Медоваров скажет Вадиму: так, мол, и так, обстоятельства изменились. Простите, мол, за беспокойство, возвращайтесь домой. Но этого начальник не скажет - Багрецов за него ручался, как за самого себя.

Всю дорогу Вадим следил за грузом экспедиции. Это был единственный способ добраться до места назначения. В Москве сказали, что без начальника экспедиции сделать ничего нельзя, неизвестно почему тот отменил командировку Багрецова.

- Поговорите с Медоваровым.

Выхода не было. Мужайся, Вадим!

Лишь однажды сердце его дрогнуло. Он отстал от поезда, который увозил груз, а вместе с ним и Толь Толича. Разрывалась последняя нить, связывающая радиста с экспедицией.

Случилось это так.

В тот вечер, когда в поисках бродяги "Альтаира" студенты изнывали от страха, наблюдая на экране Чрезмерную активность Багрецова, готового вскрыть ящик, к месту погрузки имущества экспедиции подали вагон. "Альтаир" выключился, а потому о дальнейшей его судьбе студенты могли только догадываться. Багрецов тоже не знал, куда отправляется груз, и лишь в самый последний момент, обманув бдительность Медоварова, выяснил, что груз должен прибыть в Новокаменск. Багрецов бросился за билетом.

Впереди светились окна пригородного вокзала. Маленькое кремового цвета приземистое здание, каких много на всех дорогах, напоминало Багрецову кусок плавленого сыра. Эта странная ассоциация вызывалась весьма болезненным чувством - с самого утра, кроме сыра, он ничего не ел.

До чего же недальновиден Толь Толич! К тому же человек он абсолютно ненаблюдательный. Багрецов голодал не потому, что боялся отойти от него, а по причине финансового неблагополучия. У радиста было командировочное удостоверение, но, в отличие от документов подобного типа, в нем не указывалось место назначения. Багрецов Вадим Сергеевич направлялся в распоряжение начальника экспедиция такого-то института. Вот и все. Но главное - командировка не подкреплялась никакими материальными благами. Отсутствовали так называемые "проездные", "суточные" и "квартирные". Кстати, эти "квартирные" для Багрецова не являлись необходимыми - какие там квартиры в экспедиции! Но что касается всего остального, то здесь дело обстояло из рук вон плохо.

Рассчитывая на получение аванса по командировке, Вадим по меньшей мере легкомысленно распорядился своей зарплатой и половину ее потратил перед отъездом. У матери лишних денег не было, у Бабкина обиженный Димка взять не мог, у других ребят не успел. К тому же недостаточный житейский опыт не смог удержать путешественника от невинных соблазнов, вроде любимых "мишек", вафлей и копченой стерляди. Все это было в начале пути. И вот у Казани Вадим почувствовал странную пустоту в боковом кармане. Пришлось обратиться к начальной арифметике и определить ежедневный прожиточный минимум на будущее. Этот экскурс в первый раздел математики не доставил Вадиму удовольствия. Делимое было ничтожным, дней в делителе порядочно. Математические законы непогрешимы, а потому в частном оказалась столь мизерная величина, что Вадим загрустил всерьез, хотя это случалось с ним редко.

Надо было срочно изобретать способ сверхрационального питания. После тщательного анализа и изучения доступных Вадиму продуктов он остановился на плавленом сыре и выбрал сорт, который отличался невероятной дешевизной (что прежде всего привлекало Багрецова), затем питательностью и, наконец, тем, что на всех пристанях кирпичиками этого сыра были завалены прилавки магазинов, буфетов, палаток. Сыром торговали на пароходах, в ресторанах, кафе, закусочных и пивных. Лоточницы носили его в корзинах и ящиках под стеклом. От плавленого сыра деваться было некуда. Местный сыроваренный завод работал на полную мощность.

Расчетами и, главное, привычным путем эксперимента Багрецов определил тот минимум калорий, который необходимо ежедневно вводить в человеческий организм для сохранения бодрости и дееспособности. Оказалось, что двух кусков витаминизированного плавленого сыра, весом по сто граммов каждый, вполне достаточно, если прибавить сюда соответствующее количество углеводов, то есть обыкновенного черного хлеба. Принимая во внимание, что этот сыр содержал в себе чуть ли не весь алфавит витаминов и поливитаминов, Багрецов мог быть спокоен за свое здоровье, во всяком случае, до конца путешествия. Правда, за последние два дня Вадим чувствовал подозрительную легкость в желудке. Но зачем же себя обременять излишним весом! Врачи это не рекомендуют. Кстати, пища будущего, как писали старики фантасты, предполагается

концентрированной,

в пилюлях. А если так, то высококалорийный и витаминизированный сыр является как бы экспериментальным образцом подобного концентрированного блюда и может заменить целый обед. Сыр этот не очень нравился Багрецову, однако он считал, что надо поддерживать каждое смелое начинание, несмотря на его частные недостатки. Нельзя занимать позицию бюрократа Медоварова, который зажимает ценные изобретения. Хоть этим Вадим оправдывал свою систематическую поддержку "пищи будущего", а надоела она ему изрядно.

Неудачи преследовали молодого изобретателя. Обидно, когда они тебя подстерегают не там, где их ждешь, то есть не за лабораторным столом в минуты творческого вдохновения, в поле на испытаниях, в бюро изобретений. Нет, все это позади. Одна из неудач коварно поджидала его у билетной кассы.

Впервые в жизни техник Багрецов по-настоящему оценил заботу своего институтского коллектива, как организатора всевозможных поездок на испытания и командировок. Билет тебе закажут, аппараты погрузят, без сутолоки, без суматохи, как издавна заведено в солидном научном учреждении. Вспомнив об этом, Вадим безнадежно вздохнул.

У кассы извивалась длинная очередь. Напрасно Багрецов размахивал командировочным удостоверением. "Все едут в командировки!" Он попробовал умилостивить стоящих у кассы, жалобно умоляя пустить его без очереди, так как вагон уже подан, погрузка заканчивается и поезд отойдет вовремя. "У всех поезд отходит вовремя!" Все торопились и не могли по-человечески понять суматошного парня. Если бы он здесь же, у кассы, рассказал свою трагическую историю, рассказал, что во имя справедливости и торжества научной мысли, заключенной в его маленьких аппаратах, изобретателю крайне необходим железнодорожный билет до Новокаменска, то, вероятно, вся очередь отодвинулась бы от кассы, уступая дорогу настойчивому и принципиальному представителю радиотехнической науки. Любят у нас науку, а еще сильнее - преданность своему делу, каким бы оно ни было.

Но Вадим полагал - и не без оснований, - что очередь в билетном зале - это не та аудитория, перед которой следовало бы доказывать необходимость испытаний ультракоротковолновых радиостанций в районе Новокаменска, а потому ссылался на командировочные документы, которые, как уже было сказано, успеха в очереди не имели.

Всех раздражал этот франтоватый юнец в шляпе и белом плаще. Он норовил обязательно протиснуться без очереди, когда старики и даже одна женщина с полусонной девочкой спокойно, по порядку, продвигались к окошку.

- Ну и нахальный парень! Хоть бы стариков посовестился!

- Молодой еще!

- Они завсегда так!

- А еще образованный! В шляпе!

Ничего не добившись, кроме этих нелестных оценок, и краснея до ушей, Багрецов по совету милиционера побежал к дежурному по вокзалу.

- Спросите товарища Гуляеву, - сказал милиционер. - За углом направо.

До отхода поезда оставалось тридцать минут, что не очень много, когда требуется: во-первых, доказать этой Гуляевой, что если пассажир, к несчастью оказавшийся изобретателем, сейчас же не достанет билета до Новокаменска, то железнодорожная администрация будет повинна в гибели многообещающего молодого таланта, вернее - его творения; во-вторых, по записке дежурной надо получить этот билет на глазах у транзитных и прочих пассажиров, тех, кто принимали назойливого парня совсем не за того, за кого следует. (Ясное дело, билет из брони не выдадут зря.) И, наконец, в-третьих, надо успеть вскочить в вагон.

Напуская на себя строгость, молоденькая девушка слушала сбивчивую речь Багрецова, всем своим видом подчеркивая, что красная фуражка, из-под которой игриво падали на плечи золотистые локоны, не просто головной убор, или избави вас бог подумать! - какая-нибудь шляпа, а символ железнодорожного порядка на вверенном ей вокзале. Дело, как говорится, ответственное и нешуточное.

- Не имею оснований, гражданин, - перебила она торопливые и малоубедительные доказательства настойчивого пассажира. - Порядок у нас один живая очередь. Надо было раньше побеспокоиться. - И равнодушно возвратила командировочное удостоверение.

Вадим тупо взглянул на листок с росчерком Медоварова, потом посмотрел поверх красной фуражки, на большие круглые часы, и устало вздохнул.

- Честно предупреждаю - поеду без билета.

- Заплатите штраф.

- Ну что ж, заплачу, - заявил Вадим, хотя этот непредвиденный расход оказался бы для него полной катастрофой. - Чуткости в вас нет, заботы о человеке. А еще фуражку надели!

Насчет фуражки у Вадима вырвалось не случайно. В очереди он слышал какие-то оскорбительные намеки по поводу его шляпы, но он никак это не связывал со служебной формой дежурного по вокзалу. Красная фуражка, по мнению Багрецова, обязывала дежурного относиться к пассажирам заботливо и доброжелательно, во всяком случае, не так равнодушно, как эта кудрявая девица. Пассажир погибает, а она штрафом грозит. Разве за этим ее сюда посадили?

Всего лишь месяц Дуся Гуляева носила красную фуражку, а потому особенно болезненно воспринимала, всякий намек на некоторое несоответствие высокой должности дежурного по вокзалу с ее ничтожным опытом, молодостью и кокетливыми локонами. Если же это был не только намек, а прямой выпад против красной фуражки, да еще со стороны какого-то мальчишки, причем в кабинете дежурного по вокзалу, при исполнении им служебных обязанностей, то остается единственный выход - вызвать милиционера и составить протокол.

Плохо пришлось бы Вадиму, но, к счастью, даже самые строгие инструкции рекомендуют прибегать к административным воздействиям лишь в случае крайней необходимости. Люди есть люди, многие из них ошибаются: и пассажиры и пешеходы, квартиросъемщики и налогоплательщики, любые указанные и не указанные в инструкциях лица. Так будьте, по возможности, к ним снисходительны: далеко не все они злостные нарушители, у них добрые и честные глаза.

Нет, не из-за этих, как говорится, прекрасных глаз смягчилось сердце дежурного в огненной фуражке. Отвечая на телефонные звонки, девушка наблюдала за пассажиром, оказавшимся с большими странностями. Он размахивал маленьким чемоданом и не просил, а требовал, причем уже ссылался не на командировочное удостоверение, а на какие-то стихи Маяковского о бюрократизме.

- Поймите, что если бы я не вез с собой радиостанции, то никогда бы в жизни не обратился к вам с просьбой.

- Значит, у вас еще багаж? - Гуляева повернулась к часам. - Все равно не успеете оформить.

- Какой багаж? Здесь, здесь все! - пассажир потрясал чемоданчиком.

В глазах дежурной засветился искренний интерес.

- Радиостанции? Такие маленькие? Покажите.

- Вы что же? Не верите? - совсем разобиделся Багрецов. - Почему я должен врать?

Щеки девушки постепенно приобретали цвет ее фуражки.

- Да я не потому... - Она явно позабыла о своем служебном положении, смущенно наклонилась над столом, где лежала тонкая брошюра с подробным изложением всех прав и обязанностей дежурного по вокзалу. - В нашем железнодорожном клубе, - все еще не поднимая глаз, продолжала она, - есть радиокружок. Хотели построить маленькие станции, для маневровой службы. Сделали одну переносную для дежурного, того, кто списывает номера вагонов, а она оказалась тяжелой. - Дуся вздохнула огорченно. - Жалуется старик.

- Какие там батареи? - прежде всего спросил Багрецов.

- Галетные, шестидесятивольтовые. Две штуки.

Вадим снял шляпу и положил ее на стул.

- Тогда вполне понятно. Это уже два килограмма. Да еще аккумулятор. А дальность какая требуется?

Багрецов почти два года возился со своими маленькими аппаратами, на собственной шкуре испытал все неудачи при проектировании, выстрадал полсотни вариантов, доводя до совершенства каждую деталь, познакомился с капризами разных схем и потому не случайно принял так близко к сердцу печальный опыт начинающих конструкторов.

- Здесь надо выбирать иной путь, - решительно заявил он, положив на край стола чемодан. - Кто-кто, а я с этим делом здорово помучился.

Изобретатель щелкнул запором, открыл крышку, но тут же закрыл испуганно.

Под ней на салфетке лежали засохшие куски черного хлеба, две луковки и обгрызанный кирпичик плавленого сыра. Поистине скудная, сиротская пища, которая могла бы вызвать у девушки жалость, а не уважение к молодому изобретателю... В подобных случаях Багрецов был щепетилен. Он видел не только красную фуражку, но и девичьи с золотыми искорками глаза под лакированным козырьком, видел детски надменные губы, - короче говоря, видел свою сверстницу, внешний облик которой ему не мог не понравиться. Чем-то она напоминала Надю, и Вадим уже позабыл, что находится в кабинете дежурного по вокзалу.

Просунув руки под крышку чемодана и отбросив салфетку, он искал карманную радиостанцию. Сверху лежали куски хлеба, луковицы. Кроме них, попадались еще плоскогубцы, отвертки, разный мелкий монтажный инструмент, носки, галстуки, запасные лампы, мыльница, а радиостанция так и не находилась.

Дежурная отвечала на телефонные звонки, что-то записывала и постепенно хмурилась. "Фокусничает парень... Может, и нет никаких аппаратов?"

- Наконец-то! - обрадовался Багрецов, вытаскивая коробку, похожую на карманный словарь, и нажимая кнопку на его корешке.

Крышка откинулась, как в портсигаре. Под ней несколько разноцветных ручек, окошечко шкалы. Багрецов повернул центральную ручку - в окошке замелькали цифры.

- Великовата получилась. - Он конфузливо усмехнулся. - В карман пиджака не положишь, а сюда можно. - Щелкнув крышкой, изобретатель сунул радиостанцию в карман плаща. - Новую сделаю, еще меньше.

- А где же батареи? - спросила Гуляева. - Отдельно?

К удивлению Багрецова, она вполне прилично разбиралась в радиотехнике, так как сразу же задала кучу вопросов о диапазоне, дальности, типах ламп и прочих особенностях малых радиостанций.

Вадим бегло рассказал о конструкции, а самое главное приберег к концу.

- Теперь насчет батарей, - заранее предвкушая эффект, он потирал руки. - У меня их совсем нет.

- Понимаю. Значит, аккумулятор с преобразователем?

- Не угадали. Смотрите.

Багрецов взял радиостанцию, поставил ее перед собой, как раскрытую книгу, потом откинул круглую, с пятачок, задвижку и полез в карман за спичками.

Дежурная по вокзалу не могла себе представить, что в ее кабинете будут демонстрироваться подобные чудеса, держала в руках талон на билет и безотрывно смотрела на радиостанцию. Изобретатель зажег в ней крохотную лампочку. Но какую? Не электрическую, а керосиновую. Сквозь прозрачное слюдяное окошко виден был дрожащий огонек.

- Вот вам моя "керосинка"!

Ради нее Вадим готов был идти на все лишения, готов питаться не только плавленым сыром, который ему до смерти надоел, а и одним сухим хлебом, лишь бы довести эти керосинки до дела, чтоб выпускались они тысячами. Напротив сидел человек, кровно в этом заинтересованный; он мог по достоинству оценить смелость и остроумие конструкции. Кроме того, человек этот был приятен изобретателю. Да что там скрывать, Багрецов славился своим красноречием в женском обществе, а потому и на сей раз остался верен себе. Он уже давно позабыл, зачем пришел в кабинет дежурного по вокзалу, и видел перед собой лишь самую внимательную, самую прекрасную (после Нади, конечно) из всех слушательниц, когда-либо существовавших на земле.

Он расхаживал по кабинету, ерошил пышную шевелюру и весьма темпераментно объяснял сущность своей "керосинки". Он говорил, что ему удалось соорудить маленькую термобатарею, которая дает высокое напряжение для радиостанции.

- Всякому школьнику известно, - лекторским тоном продолжал Багрецов, - что такое термоэлемент. Это две спаянные между собой проволочки из разных металлов. Если мы будем их нагревать, то на концах появится ток. Это давно уже открыли.

Дуся опасливо поглядывала на часы, но Вадим ничего не замечал, даже протянутого ему талона на билет.

- За последнее время наши ученые нашли и подобрали такие сплавы и полупроводники, которые позволили получать от термоэлементов большой ток, говорил он, прикрывая глаза от яркого света. - Один изобретатель придумал такие, что они могут прилично работать даже от теплоты человеческого тела. Если эти элементы соединить вместе, как сделано у меня, то получится целая батарея. Я, например, получаю от нее двести вольт. Это, знаете ли, не шутка!

Для иллюстрации Багрецов открыл радиостанцию и показал систему из нескольких гребенок. Под ними горел широкий фитиль. Конструктор вспоминал все свои ошибки в поисках практически пригодной горелки и советовал применять только такую. В данном случае пламя не потухнет, даже если радиостанцию поставить вверх дном. Потом он пожаловался на горючее. Керосин коптит варварски, и пришлось составить специальную очищенную смесь, куда входит спирт.

Внутри аппарата поблескивали сверхминиатюрные радиолампы, чуть заметно тлели в них волоски. Каждая деталь была тщательно продумана и представляла собой чудо ювелирного искусства. Конечно, это только так кажется.

- Никаких ювелиров, - заявил изобретатель. - При массовом производстве даже малюсенькие штучки делаются чрезвычайно просто. Автомат выплевывает их, как семечки... Попробуем что-нибудь принять, - в заключение сказал Багрецов, завинчивая винты на задней крышке радиостанции и вытягивая из нее прутик антенны. - Может, ваши клубные любители еще не угомонились.

Он порылся в чемодане и вытащил почти невесомые телефонные трубки. Дуся опять хотела напомнить ему о поезде, но изобретатель уже включил аппарат, который не на шутку ее заинтересовал. Надо бы попросить схему.

Багрецов ничего не услышал. Полное молчание, если не считать слабого потрескивания и шипения. Он медленно вращал ручку настройки, стараясь не пропустить станцию, все равно какую, лишь бы продемонстрировать радиолюбительнице - приоткрыв рот, она уже не дышала, - как громко и чисто работает приемник с керосинкой.

Трубки чуть не слетели с головы, - оглушительная громкость. Казалось, лопнут, разорвутся на части телефонные мембраны. Слышны голоса, какие-то крики, топот ног. Неужели так шумно в радиолюбительской комнате? Нет, не похоже. Далекие паровозные гудки. Гремят по асфальту чугунные колеса грузовой тележки.

На минуту все затихло, и вдруг в этой, правда весьма относительной тишине прозвучал знакомый Багрецову сладкопевучий голос:

- Подвиньте ящичек и закрывайте. Будьте здоровы, золотко!

Этот голос Вадим узнал бы из тысячи. Он слышал его каждый день, слышал и ненавидел. Да и не только голос, а все существо Толь Толича. Ненавидел его ножки в игрушечных сапожках, округлый животик, перетянутый тонким ремешком, заискивающую улыбочку, всегда потные руки - при разговоре он вытирает их платком. Ненавидел со всей силой пылкой юности и был уверен, что поступает правильно.

В первый момент Вадим опешил, сбросил трубки, снова надел. Ненавистный голос преследует его всюду, даже в эфире нет от него покоя. Это похоже на галлюцинацию, явление необъяснимое, нелепое...

Яркой магниевой вспышкой блеснула мысль, удивительная в своей простоте: да ведь это работала радиостанция, ее вместе с батареями упаковали в ящик и позабыли выключить. Значит, он, Вадим, был прав, предупреждая Медоварова, что в ящике не выключен какой-то аппарат. Чувствительный микрофон воспринимал все звуки, проникавшие сквозь щели ящика. Вот почему так хорошо слышны паровозные гудки, говор пассажиров и вкрадчивый голос Медоварова.

В телефонных трубках что-то пискнуло, затем послышался грохот задвигаемой двери. Вадим не ошибался, ясно представляя себе, как движется массивная дверь товарного вагона. Потом загремели засовы, щелкнул замок, а через минуту после свистка уже стучали ритмично колеса.

Стараясь как-то осмыслить все эти звуки, их

сочетание

и последовательность, Багрецов пока еще с трудом догадывался, что произошло самое для него страшное - уезжал Медоваров. Теперь неизвестно, где искать экспедицию...

Стук колес постепенно затихал, потом резко оборвался.

Помутневшими глазами Вадим уставился на часы и устало откинулся на спинку стула.

- Все, - сказал он. - Лекция окончена. Благодарю за внимание.

Дуся растерянно протягивала ему талон на билет, но пассажир ничего не видел, закрыв глаза, ощупью укладывал свою "керосинку" в чемодан, освобождая ей место среди бутылок с горючим, кирпичиков сыра и засохшими кусками хлеба.

Маленькая луковка упала на стол, покатилась к чернильнице. Пассажир щелкнул замком чемодана и, не оглядываясь, пошел к выходу.

Дуся его робко остановила:

- Погодите. Есть еще утренний поезд.

- В Москву? Здесь ваша помощь не потребуется.

- Но вам нужно в Новокаменск?

- Поздно.

Чувствуя себя виноватой, Дуся наморщила лоб, вытащила из стола справочник. Быстро перелистывая страницы, искала расписание поездов по другой дороге.

- Через час отходит местный, - наконец сказала она, подходя к висевшей на стене карте. - Доедете до станции Выборново, а там по заводской узкоколейке... Опоздаете часов на пять. Или, лучше, подождите до завтра.

- Тогда я его совсем потеряю.

Рассматривая вместе с дежурной карту и расписание, Багрецов прикидывал разные варианты, как бы поскорее добраться до Новокаменска. Городок этот был конечным железнодорожным пунктом. Вероятно, имущество экспедиции будет погружено на машины и отправлено дальше по одному из трех шоссе, которые, как было видно на карте, расходились от Новокаменска в разные стороны. Это обстоятельство сильно смущало Багрецова, но в то же время он надеялся на медлительность и не очень блестящие организационные способности Толь Толича. Вряд ли без всякого отдыха этот уважаемый товарищ отправится в трудное путешествие. К тому же он не успеет достаточно быстро перегрузить ящики из вагона в машины. Возможно, Вадим еще застанет его в Новокаменске.

По ходу дела изобретатель вынужден был рассказать дежурной не только о технической сущности своих аппаратов, но и о том, почему ему приходится гоняться за помощником начальника экспедиции. Багрецов не поскупился на краски, обрисовывая двуличность Толь Толича и его беспринципность. Рассказал о невыключенной радиостанции и злостном равнодушии помощника начальника экспедиции, которому следовало бы повнимательнее следить за техническим имуществом.

Дуся охотно согласилась с этим и, не скрывая своего профессионального интереса, спросила:

- Неужели радиостанция вам подсказала, что поезд отошел?

- Конечно. Вы слушали мои разглагольствования, а сами, глядя на часы, подсмеивались: бывают, мол, чудаки... Скажите по-честному: вам не совестно?

- Ни капельки. Я думала, вы решили ехать завтра. Ну, бегите, а то опять опоздаете.

Вадим вежливо поблагодарил за благоразумный совет и, простившись, выбежал из кабинета. А Дуся долго смотрела на дверь, жалея, что получилось так нескладно. Ребята из радиокружка ей никогда не простят, почему она не попросила хотя бы схему "керосинки". Радиолюбители - народ горячий, вроде футбольных болельщиков. Стоит ли говорить им насчет упущенной возможности? "Пожалуй, не стоит", - решила Дуся.

Но ребята из радиокружка будто услышали ее мысли по радио и сразу же напомнили о своем существовании. Раздался телефонный звонок. Дуся подняла трубку. Да, это она, Гуляева.

- Говорит хорошо знакомый тебе сын эфира Крутилин. Как председатель радиосекции, напоминаю, что ваш незаконченный приемничек скучает на полке целую неделю и боится не попасть на городскую выставку. Хочу завтра им заняться. Не возражаешь?

- Что за срочность? - ревниво спросила Дуся. - Без помощников обойдемся.

- Как и полагается, ничего не знаешь. В клуб только на танцы ходишь. Полька-бабочка. Падеспань.

Дуся обиделась. Полька-бабочка здесь ни при чем. А в радиокружок она не могла прийти - дежурила в тот вечер. И нечего загадки загадывать.

Крутилин милостиво пожурил Дусю, затем рассказал, что получено письмо от московских студентов. По Волге плавает какой-то странный телепередатчик-автомат. Работает каждый час по пять минут. Любители должны его найти обязательно, что вполне возможно: несколько минут назад сам председатель радиосекции услышал работу автомата, причем случайно - просто налаживал приемник. Слышны были гудки, всякий шум, а потом один из пассажиров с кем-то прощался. Чуть ли не все ребята хотят принимать эти пятиминутные передачи, а приемников мало. Надо срочно закончить тот, Дусин, который предназначался для выставки.

А Дуся знала гораздо больше, чем предполагал Крутилин. Тут же сопоставила факты. Именно шум отходящего поезда слышал курчавый пассажир. Значит, он принимал не случайно включенную радиостанцию, а телепередатчик московских студентов.

- Сообщи по линии в Новокаменск, воспользуйся своим правом, - предложил Крутилин, услышав о том, где надо искать следы аппарата. - Будут перегружать ящики на машины и найдут.

- Как же найдут? Мне сказал пассажир, что ящик ничем не выделяется.

- А где он сам?

- Уехал.

Крутилин предполагал, что пассажир мог бы своим приемником определить, в каком ящике работает передатчик. Это легко, тем более что парень, наверное, запомнил вагон, куда грузили ящики.

- Мало того, он знает личность - как это у вас называется? грузополучателя, что ли? Эх, Дусенька, моя милая, как же это ты промахнулась? С такой мордочкой - и не могла парня хоть на часок удержать.

- Нечего зря болтать! - рассердилась дежурная и хотела было повесить трубку. - Откуда мне знать? Да и потом - я на работе. Для меня здесь все пассажиры, все одинаковые.

Ясно, что Крутилин нес околесицу. Будет она здесь шутки шутить, когда ее на такое серьезное дело поставили! Однако что же теперь предпринять? Можно, конечно, позвонить в Новокаменск - пусть ребята из тамошнего радиоклуба встретят поезд. Но у них, вероятно, нет переносного приемника, вроде того, который строила Дуся. К тому же поиски эти ни к чему не приведут. Состав товаро-пассажирский, грузов много. В каком из вагонов окажется потерянный ящик, неизвестно. Главная беда, что передатчик работает всего пять минут в час, а тут еще ускоренная оборачиваемость вагонов, разгрузят их быстро, не успеешь даже на волну настроиться. Кроме того, надо еще проверить изменение слышимости, прошагать вдоль всего состава и определить, возле какого вагона самая большая громкость. И все это за пять минут, иначе будет поздно.

Примерно такими соображениями Дуся и поделилась с Крутилиным. Нет, техника здесь не поможет, ящик надо искать по документам.

- Хоть по следам, с собакой, а найти нужно, - торопливо говорил председатель радиосекции. - Как же ребятам не помочь? Сама понимаешь. Если бы пропал твой немудрящий приемник, - он не удержался и съязвил, - то радиолюбители Советского Союза как-нибудь пережили бы эту утрату. А передатчик москвичей не игрушка, у него - великое будущее...

С последним Дуся могла согласиться. На то они и московские студенты, чтобы уже сейчас показывать свои знания и способности. Скоро инженерами станут. И будущее у них не менее завидное, чем у аппарата, который они сделали. Все это верно, но Сашка Крутилин не имеет права сравнивать незаконченный Дусин приемник с аппаратом студенческого научного общества.

Она сухо простилась с председателем радиосекции, обещая позвонить, если из документов узнает что-либо новое.

Не так-то это оказалось легко. Ей принесли документы. Товаро-пассажирский состав был загружен полностью, причем почти все грузополучатели находились в Новокаменске. Среди них представители промышленных предприятий, геологоразведочных партий, изыскатели и ученые различных экспедиций. Перед глазами Дуси мелькали фамилии грузополучателей. Они скользили мимо ее сознания, так как изобретатель "керосинок" ни разу не упомянул фамилии Толь Толича, называя его помощником начальника экспедиции или просто "этот тип".

Убедившись в бесплодности своих поисков, Дуся позвонила Крутилину.

- Плохи наши дела, Дусенька! - с шумом вздохнул он, как бы продувая микрофон. - Ящик могут увезти к черту на кулички. Знаешь что? - он вдруг обрадовался. - На всякий случай пошлем твой приемник Ванюшке в санаторий.

Дуся сначала не поняла. Зачем в санаторий? Какому Ванюшке? Крутилин объяснил, и она убедилась, что предложение его толковое. Впрочем, Сашка этим и славился - выдумщик.

Санаторий расположен высоко в горах. Прием будет отличный и на большом расстоянии. В этом санатории имени Лазо лечился некий Ванюшка - слесарь железнодорожных мастерских. Дуся его плохо знала, но о нем говорили, что он самый опытный коротковолновик радиосекции.

- Завтра отправим ему посылочку, - выкладывал свой план Саша Крутилин. - В аэропорту дружок у меня есть. Оттуда ребята чуть ли не каждый день в горы летают. Кого-нибудь из них попросит. Не подведет.

- А как же с приемником? Там еще возни много.

В кабинет дежурного по вокзалу вошел крепко сбитый, коренастый парень в украинской рубашке. Пиджак висел на руке. Он снял кепку, и Дусе показалось, что мгновенно подскочили, как пружинки, светлые завитки его волос.

Заметив, что девушка в красной фуражке занята телефонным разговором, парень выжидательно остановился у порога.

- Катушки придется менять, - продолжала Дуся, недовольно глядя на посетителя. ("Видит - занята, мог бы подождать за дверью".) - Нет, зачем же!.. Сама сделаю. Кончу дежурство и приду. Погоди, погоди... А они ничего не пишут, на сколько времени хватит аккумуляторов? Передатчик работает пять минут в час... Так, так... - мысленно прикидывала она запас энергии. - А давно его потеряли?.. Ну и ребята, хуже девчонок. Ветер в голове. А еще про нас говорят - память девичья.

Дуся с удивлением отметила, что при этих словах парень вздрогнул и потупился. Уши его предательски заалели. "Стеснительный какой!" - подумала она.

Знала бы Дуся, кто стоит перед ней! Конечно, он. Один из тех ребят, которые "хуже девчонок", у кого "ветер в голове", короче говоря - Митяй Гораздый. Судьба оказалась жестокой. Он не увидел не только ящика, приготовленного к погрузке, но и вагона, подошедшего к товарной платформе. Не видел он и огоньков удаляющегося поезда. Знал лишь одно - конечную точку, куда прибудет поезд через несколько дней. Разве этого достаточно? Митяю неизвестна станция, где должен высадиться Толь Толич. Вполне вероятно, что маршрут экспедиции лежит в стороне от железной дороги. Где же предстоит пересадка? Может быть, в узловом пункте? А может, и на любом разъезде? Поедет ли Толь Толич по другой ветке или по шоссе? Как? Поездом? Машиной? Наконец верблюдами?

Все эти вопросы мучили Митяя, он чувствовал, что тонет в них. Как же тут не ухватиться за соломинку - не прийти к дежурному по вокзалу? Конечно, дежурный ничего не скажет насчет машин и верблюдов. Но не посоветует ли он что-либо путное по своей железнодорожной части? Наверное, он должен знать, до каких станций отправлялся багаж. Неужели Митяй не найдет хоть тоненькую ниточку, которая привела бы его к "Альтаиру"?

Зина, как и обещала, привезла Митяя лишь к товарному складу, но и то поздно. У нее чуть слезы не выступили от досады. Походила, поспрашивала и уехала. Что же ей оставалось делать? Сочувствовать? Этого она не любила, да и Митяй тоже. Прощание было трогательным и грустным. Потом Митяй не раз доставал из кармана записку с адресом. В ней было указано полное имя, отчество и фамилия: Зинаида Зиновьевна Аверина. Просила дать телеграмму, когда найдут "Альтаир".

Войдя в кабинет дежурного, Митяй был сразу разочарован. Вместо внушительной, солидной фигуры, вроде профессора Набатникова, за столом торчала какая-то пигалица с золотыми кудряшками.

С кудряшками Митяй мог бы еще смириться, но оскорбительная болтовня по поводу ветра в голове и сравнение серьезных мужчин с девчонками сразу настроили его воинственно. Кстати, он ничуть не удивился, что "пигалица" знает о пропавшем аппарате, - письма по всей Волге разослали. В другое время Митяй, хоть на куски его руби, не стал бы обращаться к такой девчонке за помощью, но ничего не попишешь, давление обстоятельств...

- Не знаю, что и делать, - между тем продолжала она, по-детски вытягивая губы. - Волномера у нас нет. Катушку перемотаешь, а в диапазон не попадешь. Беда, да и только... В радиоклубе сегодня выходной... Одним словом, тупик.

Митяй открыл было рот и хотел сказать, что "никакого тупика не наблюдается, можно воспользоваться нашим телевизором: там все волны указаны, чего проще - подогнать диапазон". Но рот так и остался полуоткрытым. Пусть Митяя на костре сожгут, если после всего услышанного он выдаст себя. Предложишь телевизор - она сразу и догадается, что за гусь перед ней стоит. Все же оставались кое-какие сомнения: правильно ли он поступает? Надо, конечно, Женю спросить. Он, парень тонкого аналитического ума, найдет подходящее решение.

Однако через минуту сомнения исчезли. Ничего не скажет Митяй. Волномер пусть сами добывают, мальчиков тоже нашли! Свою ошибку он осознал значительно позже, а в тот момент ничего не мог сообразить, находясь под впечатлением убийственных для него слов, сказанных дежурной в телефонную трубку:

- Ванюшка, говоришь, упрямый?.. Ну, тогда он найдет. Пошлем ему приемник. Представляешь, какой это урок для растерех! Изобретатели называется! Мне за них прямо совестно.

Как же не обозлиться Митяю? "Ясное дело, найдет. Какой-нибудь Ваня Капелькин, - вспомнил он придуманную Левкой фамилию. - Или ещё кто другой. А изобретатели останутся с носом, даром что проехали тысячу километров. Каждая девчонка будет на них пальцем указывать. Видите ли, совестно ей за растерех. Слово-то какое придумала - растереха!"

Митяй неприязненно смотрел на девушку. Она это почувствовала. Положив трубку, откинула назад локоны и подчеркнуто официально спросила:

- Вы ко мне, гражданин?

Не глядя на нее, Митяй прежде всего уточнил, когда ушел поезд до Новокаменска, затем спросил названия узловых станций, где можно пересесть на другой поезд, спросил насчет товарных вагонов - не предполагалось ли их где отцеплять? - и куда направляется основная часть грузов.

- Да, вам, собственно говоря, куда ехать? - нетерпеливо спросила дежурная.

"Эх, милая, если бы я знал!" - подумал Митяй. задерживая глубокий вздох.

Он чувствовал, что все это пустые разговоры, надо рассказать суть. дела, тогда еще будет толк. "А что, если действовать дипломатическим путем, не раскрывая карт? Попробуем!"

- Тут сложная задача... - Митяй с трудом подбирал фразы. - Хотелось бы найти...

- Ящик? - обрадовалась девушка.

- Какой там ящик! Товарищ мой пропал. Не успели сговориться, где встретиться.

Дежурная внушительно поправила фуражку, и с губ ее сразу сползла улыбка. Зато Митяй был доволен. Ловко он дернул насчет товарища! Конечно, Багрецова легче найти, чем ящик, - парень он заметный. Надо и у других поспрошать.

- Не по адресу обратились, гражданин... - Дежурная взяла перо и наклонилась над столом.

Митяй задумался. Конечно, Багрецова найти не легко, нельзя же рассчитывать на случайность. Завтра Женя обратится в радиоклуб. У него другие взгляды на помощь коллектива.

"Ну и ладно, - решил Митяй. - Все-таки коллектив, а не один Ваня Капелькин". Он почему-то думал, что этот Ваня самый главный его конкурент. Не кто иной, а Ваня найдет аппарат-бродягу.

- Может, окажете адрес радиоклуба? - вздохнув, спросил Митяй и надел кепку.

Дежурная недоуменно взглянула на пассажира, который ей уже начал надоедать.

- Непонятно. То вы спрашиваете о вагонах, то о приятелях, о городских адресах... В чем дело?

- А вдруг он там оставил записку... Радиолюбитель.

- Высокий, курчавый, в белом плаще?

- Где вы его видели?

- Приходил ко мне, насчет билета.

- До какой станции?

- Новокаменск.

Митяй обрадованно метнулся к двери.

Глава 9

"СИСТЕМА БАБКИНА"

Возвратимся на подмосковный аэродром, где готовились очередные испытания летающей лаборатории. Было это поздним вечером. Горели красные сигнальные огни диска, только что спустившегося на свою металлическую башню.

Дерябин оставил Вячеслава Акимовича у входа в башню, а сам отдавал распоряжения технику Бабкину, который настолько привык к срочным заданиям, что его уже ничего не удивляло. Он должен помочь установить аппаратуру к утру? Пожалуйста!

- Смотри у меня, чтоб не повторилась история с батареей! - Дерябин погрозил ему пальцем. - Сам буду проверять.

Бабкин пропустил замечание мимо ушей. Чего там говорить, ошибся! Можно и не напоминать лишний раз, особенно сейчас, когда у него созрел план освободиться от всех батарей и даже от передатчика в диске. Противилось стыдливое чувство, иначе он бы еще днем рассказал Дерябину о своем предложении. Оно было невероятно простым, а потому и представлялось Бабкину наивным, не стоящим внимания. Он боялся даже заикнуться насчет своей идеи, боялся что его сразу поднимут на смех. Многие годы работал инженер Пичуев над задачами телевидения, десятки лабораторий решали их, а с дальностью пока еще ничего не получилось. И вдруг техник Бабкин осчастливил мир. Действительно, курам на смех...

Опустив глаза и глядя "а красноватый отблеск бетонных плит. Бабкин поистине чувствовал их раскаленными, словно пылающий жар обжигал подошвы. Сказать или не сказать?

Борис Захарович ошибался, предполагая, что Бабкин до полуночи проверял аппараты без дополнительной батареи. Не это его интересовало, он исписал свой блокнот формулами и расчетами, пытаясь теоретически обосновать сущность своего предложения. Оно казалось ему стройным и законченным; больше того - Бабкин не сомневался, что придуманная им система практически осуществима. Но почему же он молчит? Почему страшится рассказать о ней? Что это? Ложная скромность? Нет, самолюбие! Бабкин боялся изобрести что-нибудь вроде швейной машинки, то есть вещь общеизвестную. Кто знает, не окажется ли его предложение детским откровением? Ведь он по-любительски занимался телевидением. Совестно демонстрировать невежество перед своим начальником и Пичуевым, инженером из телевизионной лаборатории.

Сейчас оттуда приехала машина с аппаратами. Техники бережно выгружали их на траву. При других обстоятельствах Бабкин сразу бы помчался к ним на помощь, а сейчас угрюмо похаживал вдалеке.

Более солидных людей ночью решили не беспокоить, а потому всем этим хозяйством распоряжалась Надя Колокольчикова. Ее властный, звонкий голос перекрывал и шум мотора и рокот двигателя передвижной зарядной станции. Лаборантка посылала машину за измерительными приборами - ящик с ними забыли погрузить, потом еще нужен был кабель, который не успели выписать. Суматоха! Конечно, если серьезное дело поручать девчонке, ничего хорошего не получится. Бабкин был невысокого мнения об организационных способностях Колокольчиковой. Однако почему бы с ней не посоветоваться по научному вопросу, рассказать насчет своего предложения? Не первый день она работает в лаборатории телевидения и как будто разбирается в этом деле. Недаром в шутку ее зовут "академиком".

"Нет, погожу, - решил он. - Показать себя невеждой перед девицей куда как неприятно. До чего же ядовит бывает девичий язычок! Не язык, а змеиное жало". Бабкин не мог не вспомнить первые дни знакомства со Стешей, тогда ему здорово от нее доставалось.

Он подавил в себе сожаление (Стеша только осенью приедет) и вынул из кармана гимнастерки исписанный формулами блокнот, где в кропотливых, не раз проверенных расчетах все же оставалось одно уязвимое место.

Шевеля губами, Тимофей повторял знакомые числа, в то же время обдумывая, как лучше всего начать разговор с Дерябиным насчет своего предложения. Ясно, что оно покажется ему дерзким. Из института уже привезли передатчик, его необходимо срочно установить в диске - и вдруг какой-то ничего не смыслящий в телевидении техник нагло заявляет: везите, мол, свою бандуру обратно, обойдемся.

Рядом послышался тихий смех. Бабкин поднял голову.

Перед ним словно из-под земли выросла лаборантка Колокольчикова.

- Принимайте в свое подчинение, товарищ Бабкин... Тимофей Васильевич, кажется? - сказала она, не скрывая ядовитенькой улыбки. - Рады?

На этот вопрос Тимофей мог бы ответить отрицательно, но пока еще ничего не понимал. Неужели Борис Захарович назначил его командовать этим рыжим созданием? Слабое, капризное существо! Ведь она отвертку не умеет держать в руках. Как же ей поручить мужскую работу, - скажем, протаскивать кабель сквозь дырки в лонжеронах? Чепуха получается...

А Колокольчикова наслаждалась замешательством Бабкина. В свете сигнальных фонарей диска ее красно-каштановые волосы казались пламенными и трепетали на ветру, как огоньки костра.

Бабкин бросил на нее недовольный взгляд, нахмурив брови, снова углубился в блокнот. "Невежа! - подумала Надя. - Впрочем, что можно ожидать от Бабкина?"

Она его недолюбливала, что объяснялось довольно просто: как самый близкий друг Багрецова, он знал о его увлечении Надей и относился к этому весьма скептически: "Так, чепуха, пустая блажь, зря Димка страдает". А кроме того, что было с его стороны большой неосторожностью. Бабкин препятствовал встречам Вадима и Нади главным образом потому, что догадывался об истинном отношении легкомысленной девчонки к своему другу. Никогда она его не полюбит. Это же сразу видно, не нужно быть психологом.

Надя испытывала странное удовольствие, наблюдая за поведением влюбленного Вадима. Ей нравилось его постоянное внимание, смешная рыцарская услужливость, тайные вздохи и стихи, которые он посылал ей. При встречах Надя зло вышучивала каждую строчку.

Она привыкла к нему и, несмотря на то, что за последнее время сердце ее все чаще и чаще билось при мысли о Жене Журавлихине, не могла расстаться с Димкой. Еще бы! Лестно и приятно чувствовать себя любимой. Надя понимала, что отношение ее к Вадиму эгоистичное, пожалуй немножко нечестное. Сказать ему о Жене? Но это значит - навеки потерять друга: Димка ужасно самолюбив.

Однако и Надя ему не уступит. Совсем недавно Димка попросту обнаглел, о чём нельзя вспоминать без гнева. Сначала все было хорошо. Достал билеты на "Аиду" (не какой-нибудь четвертый ярус, а партер). Надя, конечно, принарядилась, надела длинное вечернее платье, в котором встречала Новый год. "Ну, - думала она, - теперь уже Димке конец, с ума сойдет". Однажды, когда они слушали "Кармен", Димка не на сцену смотрел, а только на соседку, на нее, Надю, не признавая "никаких испанцев". Что ему дон Хозе, Эскамильо и прочие? Даже сама Кармен, кстати, действительно молодая и ужасно красивая, померкла рядом с лаборанткой Колокольчиковой. И на этот раз она была уверена, что "Аида" послужила Димке лишь поводом для встречи. Надя никогда не отказывалась от оперы, причем, вопреки довольно многочисленной категории девушек, ценила в ней прежде всего музыку, восхищалась хорошими голосами, и не только тенорами, хотя у них и наиболее выигрышные партии.

Но какое печальное разочарование! "Аида" не доставила Наде никакого удовольствия. А дело оказалось не в опере. На сцене все было хорошо, однако Надя ушла бы после первого акта, если б не сочла это бестактностью. Кто же тому причиной? Конечно, Димка. Собственно говоря, ничего предосудительного он не сделал. Но это смотря на чей взгляд. Когда Надя, обычно приезжающая за несколько минут до увертюры, отыскала свое место, навстречу ей поднялся Вадим и познакомил с миловидной, пожалуй даже интересной женщиной. "Ольга, - сказала она, протягивая руку. - Я о вас уже слышала". Какое дело оскорбленной Наде, слышала она о ней или не слышала? Но это еще ничего, а главное, что Димка вел себя отвратительно, ужасно: все внимание отдавал приезжей гостье. Правда, они старые друзья, встречались где-то в Девичьей Поляне. Ольга там главный агроном и приехала в Москву в командировку. Но при чем тут Надя? Конечно, она должна была улыбаться, расспрашивать агронома насчет озимых и яровых, но разговор абсолютно не клеился. Димка с агрономом занялись всякими воспоминаниями, а Надя хлопала глазами. Нечего сказать, ужасно весело провела время!

Никакого ревнивого чувства Надя не испытывала. Димка для нее был просто покладистым товарищем, безропотным, готовым исполнять все ее капризы. Вдруг появляется незнакомая женщина, и Димка весь вечер только с ней и говорит. Кому это понравится! Надя светски улыбалась, делала вид, что очень рада встрече, и прятала в глазах колючие снежинки. Она понимала, что Ольга тут ни при чем, у нее и Вадима теплые, дружеские отношения; в них Надя верила и знала, что Ольга счастлива с мужем, у нее замечательный мальчик - она показывала его карточку. А кроме того, Надя была убеждена, что крепкая и бескорыстная дружба между мужчиной и женщиной встречается гораздо чаще, чем об этом думают.

Она не учитывала лишь одного; дружба и любовь - чувства глубокие, сложные, горе тому, кто посмеется над ними. А Надя смеялась. Простим ей многое: молодость виновата. Кому из девушек не хотелось бы нравиться, чувствовать на себе постоянное внимание всех юношей, всех мужчин, вызывать у них восхищение, радость! Приятно щекочет самолюбие и зависть подруг, незлобивая, но все же зависть. На школьном вечере, даже если там будет мало "мальчиков", хочется показаться в самом лучшем платье. Все это невинные девичьи радости. Простим их всем, простим и Наде. Но когда эти ничтожные радости, щекотание самолюбия, чувство женской власти овладевают всем твоим существом, как это случилось с Надей, когда ей уже доставляет удовольствие видеть приниженных, несчастных, друзей, пользоваться их преданностью и высмеивать их робкую любовь, то вряд ли это можно простить.

Не прощал этого и Тимофей. Он видел милую Надюшу насквозь, не то что ослепленный ею Димка, и считал, что поступает по-дружески, желая вылечить его от слепоты. Но не Тимофею бороться с упрямым девичьим характером. Надя не уступала, она легко обводила Бабкина вокруг пальца, и если, например, Тимофей собрался идти с Димкой в кино, то почти всегда эта затея оказывалась неудачной. Бабкин долго ждал Димку у входа, а потом стоял у кассы и уныло предлагал лишний билет. Поздно вечером к Бабкину приходил Вадим, извинялся и тут же, восторженно размахивая руками, рассказывал о своем необыкновенном счастье. Как же, Надя сама пригласила в Зеленый театр! Ясно, что он не мог отказаться... Тимофей злился, не разговаривал с Димкой целый день, потом снисходил к его слабости, протягивал руку и тут же придумывал воскресную поездку по Московскому морю. Димка соглашался, а в результате друг его опять приставал у кассы: "Возьмите два билета на "Радищева". Сейчас отходит". Теперь уже два, так как без Димки ехать не хотелось, скучно и, главное, обидно. Откуда Колокольчикова каждый раз узнавала о намерениях Тимофея, ему и в голову не приходило, но факт оставался фактом - она утаскивала Димку именно в те вечера и дни, когда Бабкин на него рассчитывал.

Перед отъездом Вадима в экспедицию Тимофей несколько раз встречал коварную девицу вместе с каким-то незнакомым студентом, но Димке ничего не сказал. Не хотел сплетничать, на этот счет у него были свои суждения.

Сейчас лаборантка Колокольчикова стояла перед Бабкиным, заложив руки в карманы светлого клетчатого пальто, и терпеливо ждала приказаний, всем своим видом подчеркивая покорную дисциплинированность: "Ничего не поделаешь, такова воля руководителя лаборатории. Я тут ни при чем".

Конечно, Надя могла бы многое сказать технику Бабкину по поводу его новой роли бригадира монтажников, но толстокожего парня ничем не проймешь. К тому же не время.

- Я жду, товарищ Бабкин, - холодно, официально сказала она. - Каковы будут распоряжения?

А он, не поднимая головы, перелистывал розовые от света сигнальных фонарей листки и думал, что если сейчас не решится поговорить с Борисом Захаровичем, то в самом деле придется командовать рыжей девчонкой. Он представил себе, насколько все упростится, если будет принято его предложение. Никакие лаборантки не нужны. Всё по-новому. Он чувствовал сосущую боль под ложечкой и холодок на спине, будто готовился прыгнуть в ледяную воду.

Он знал, что мысль его о новом способе повышения дальности телевидения осуществится не сразу, потребуется тщательная проверка расчетов и, может быть, консультация самых знаменитых ученых страны. Нет, надо повременить, посоветоваться с друзьями. Эх, Димки здесь нет! Он нутром чувствует новизну технической идеи. Талант особый к этому.

Надя уже успела проявить инициативу. Она убедила Вячеслава Акимовича и Дерябина, что выгоднее всего установить телепередатчик рядом с радиостанциями астрофизиков, а не метеорологов, как это предполагалось ранее, - удобнее вести кабель к антенне. Именно об этом она сейчас и доложила своему бригадиру Бабкину.

Тимофей не стерпел. Надо же такую ерунду придумать и, главное, сунуться с ней к инженерам, не спрашивая его мнения! Да ведь только он знает, сколько дыр придется просверлить в перегородках, чтобы протянуть сквозь них кабель питания. В данном случае его придется тащить от мощного генератора, установленного чуть ли не в противоположной стороне диска, то есть очень далеко от кабины, где помещаются радиостанции астрофизиков.

Не скрывая раздражения, Бабкин все это объяснил не по возрасту самоуверенной лаборантке. Она лишь сейчас познакомилась с летающей лабораторией, а Тимофей излазил там все закоулки, ползал на коленках в самых узких трубах. Пусть бы попробовала, прежде чем предлагать всякие глупости...

Надя не привыкла, чтобы с нею разговаривали подобным тоном, и никогда не слыхала столь резких возражений, пусть даже справедливых, но по форме совершенно недопустимых. Подумаешь, какой-то техник, а гонору в нем на десять инженеров хватит.

- Очень жаль, что Вадим уехал, - небрежно заметила Надя, глядя в зеркальце и поправляя волосы, растрепавшиеся на ветру. - Мальчик никогда не спорит без толку. С ним бы я могла работать.

- Еще бы! - насмешливо согласился Тимофей. - Когда он у вас на побегушках.

Упрек попал по адресу. Надя демонстративно отвернулась. Чувствуя победу и стараясь закрепить ее. Бабкин торопливо высказал все, что за последнее время накопилось в сердце. Разве, всячески третируя Димку, Надя поступает по-комсомольски? Он бегает за ней, как послушная собачонка, потерял самолюбие, превратился в безвольное и препротивное существо.

Несомненно, что Бабкин чересчур преувеличивал Димкино несчастье, вероятно потому, что самому Тимофею были непонятны внешние проявления чувств. Он глубоко скрывал их даже от Димки. И Надя никогда бы не узнала, что думает о ней Тимофей, но технический спор вывел его из равновесия, разозлил, а тут еще она сама подлила масла в огонь, вспомнив о Димке. Ну и пошло, поехало...

До боли закусив губу, Надя выслушивала очень неприятные истины. Чего только Бабкин ей не наговорил! Будто она таскает за собой Димку ради жалкого тщеславия: смотрите, мол, какой послушный, что прикажу, то и сделает! Это не по-дружески, глупо, отвратительно, жестоко. Так поступали бездушные кокетки в каком-нибудь восемнадцатом веке...

- Но это еще не всё, - предупредил Бабкин, заметив ее протестующий жест, С кем я вас видел перед отъездом Димки?

Надя залилась краской, сжала в карманах кулачки.

- Что за допрос? Кто вас научил этому?

- Не знаю. Наверное, дружба.

- Вы ее потеряете, вмешиваясь не в свои дела.

- Нет, это мои дела, и я не позволю...

- Ого, каким вы языком заговорили! Довольно! Все это мне надоело ужасно.

Надя быстро выдернула руки из карманов, чтобы придержать поднятые ветром волосы. Прическа стала гладкой, - будто прилизанной. Ядовитая девчонка вызывала у Бабкина не только гнев, но и отвращение. Никогда с ним не случалось такого, человек он по натуре мягкий, добросердечный, а тут вдруг вышел из себя. Эх, Димка, на что ты толкаешь своего преданного друга?! Чем это кончится?

Надя не успокаивалась. Ее затронули за живое, обидели, а девушки редко прощают обиду, что известно не только Бабкину. Она вплотную подошла к нему и откровенно посоветовала оставить заботы о ней и Димке.

- Это угроза? - спросил Бабкин.

- Нет. Думаю о вашей дружбе с Вадимом. Она не вечна.

Бабкин чуть не задохнулся от ярости. До чего же самоуверенна эта девица! Неужели она думает, что по ее глупому капризу, по ее желанию Димка отвернется от старого друга? Никогда еще кошка не пробегала между ними, не встанет на пути и девчонка. Пусть попробует!

- Итак, договорились? - с ласковой улыбочкой сказала Надя, протягивая руку в белой перчатке. - Я довольна.

Тимофей рассеянно прикоснулся к ее ладони. Он не ожидал такого поворота. Ну и характерец! Ноготки у ребенка словно бумажные, а ножом режут. Бедный Димка!

Чуть приподняв рукав пальто, Надя посмотрела на часики.

- Долго они там возятся с кабелем. Неужели вы у себя в институте не могли выписать? Должны бы побеспокоиться.

Подобное замечание не могло понравиться бригадиру Бабкину. Удивительная непоследовательность! Запретила ему вмешиваться в Димкину судьбу, даже если он погибает, а сама в чужие дела вмешивается. Да еще в чужом институте... Помолчала бы лучше!

Он выразил свое неудовольствие в более сдержанных тонах, но Колокольчикова не забыла предыдущего разговора и колко заметила:

- Впрочем, я, вероятно, помешала вашим сложным расчетам? - она взглядом указала на блокнот, который Бабкин все еще держал в руках. - Трудно определить длину кабеля. Охотно сочувствую.

Бабкин не стерпел и выпалил:

- Если хотите знать, можно совсем обойтись без кабеля и вашего передатчика. Кстати, и без вашей помощи.

- В последнем я не сомневалась, - скромно потупившись, улыбнулась Надя. Откажитесь от неспособной лаборантки. Но при чем наш передатчик? У вас есть лучше?

Колокольчикова явно высмеивала техника. Портативный телевизионный передатчик "СТП-40", который сейчас привезли на аэродром, считался в инженерных кругах высшим достижением отечественной радиотехники. Разве Бабкину его оценить? Что он понимает в телевидении? Но тут непонимающий Бабкин не на шутку удивил Надю своим безапелляционным заявлением:

- Знаю, ваш "СТП-40", машина, конечно, умная. Но есть другие, более подходящие.

- Например?

В пылу спора Бабкин не заметил, как попался на удочку. Он не хотел, чтобы ехидная лаборантка узнала о его предложении, в котором сомневался сам, но произошло непоправимое.

На вопрос Нади о "подходящем передатчике" Бабкин невольно поднял руку и указал на гигантский рефлектор нового радиолокатора. Рядом с серпом луны его сигнальные огни напоминали созвездие Большой Медведицы. В шутку Бабкин называл эту конструкцию "Большим Медведем".

Да, именно о нем думал Тимофей, проверяя свои расчеты.

Надя посмотрела на него вопросительно - не шутит ли? - и, убедившись, что техник серьезен и даже взволнован своим открытием, уточнила:

- Отражение?

В знак согласия Бабкин закрыл глаза и в ту же секунду услышал приглушенный смех торжествующей Нади. Вот оно, свершилось! Во второй половине двадцатого века техник Бабкин изобрел швейную машинку, и первой узнала об этом самая ненавистная ему, мстительная девчонка. Теперь уж отыграется! Сердце заныло от боли.

Радовалась Надя, щурила глаза-щелочки, подпрыгивала от удовольствия на тонких каблучках.

- Мистер Смит шлет вам привет.

- Какой Смит? - Тимофею было все равно.

- Ну, не знаю. Может быть, Джонс или Джемс. Кто-то из этих ученых американцев взбудоражил весь технический мир своим будто бы абсолютно реальным проектом. Неужели вы ничего не слыхали насчет отражения?

Бабкин уныло покачал головой. Мало того, что он изобрел давно всем известное, - это еще полбеды, - но за всю свою недолгую "научно-техническую деятельность" Тимофей Бабкин никогда не предлагал невозможного. "Наверное, девчонка путает. Может, и языка не знает? - подумал Тимофей для собственного успокоения. - Нет, Колокольчикова здорово вызубрила английский. Хвасталась еще перед Димкой... Даже начала заниматься с ним, но пришлось воспрепятствовать. Какие уж тут занятия, если Димка смотрит не в тетрадь, а на девчонку, будто на лбу у нее выписаны все труднейшие английские глаголы!"

Тяжко, нехорошо Бабкину. А Надя кошачьим, терпеливым взглядом следила за всеми его движениями. Вот он сунул блокнот в карман, затем нерешительно вытащил обратно и посмотрел на Дерябина, стоявшего рядом с Вячеславом Акимовичем.

Заметив неотступное внимание Нади, Тимофей поднял голову, как бы залюбовавшись луной.

- Мне жалко вас. Бабкин! - притворно вздохнув, сказала она. - Ужасное разочарование! Но, если не верите, спросим у Вячеслава Акимовича. - Она круто повернулась и протянула Бабкину руку, как бы приглашая следовать за собой.

Этого еще недоставало! Тимофей представил себе Надину радость при столь интересном для нее разговоре. Он будет краснеть, запинаться, повторяя бредни Смита, Джонса, неизвестно кого. Таков уж характер. Дипломированные и разрекламированные ученые могли кричать на весь мир о вздорном, чепуховом проекте, а он, Бабкин, совестится говорить о своей идее даже шепотом.

- Погодите, - остановил он Надю, когда та потянула его за собой, и грубовато спросил: - Вы-то что знаете насчет отражения?

Она смерила Бабкина торжествующим взглядом, как бы говоря. "Вот так-то лучше. Советую запомнить на будущее".

- Я уже рассказывала Вадиму, - небрежно начала она, расстегивая пуговку на перчатке. (Тимофей почувствовал, что насчет Димки Надюша сказала неспроста.) Мы с ним часто спорим по техническим вопросам...

"Еще один семинар у Багрецова, - иронически подумал Бабкин. - Мало английского - теперь радиотехнический организовала, Ловко плетет паутинку".

А Надя, все так же подчеркивая свои деловые взаимоотношения с Багрецовым, без которых он якобы не может обойтись, продолжала:

- Вадим просил меня помочь в постройке телевизора. ("Который он так и не сделал. А все из-за тебя. Времени не хватило", - мысленно уточнил Тимофей.) Зашел разговор о дальности приема, - все так же, с нарочитой небрежностью, рассказывала Надя. - Пришлось прочесть лекцию любознательному товарищу.

Тут она усмехнулась, словно напоминая, что лекцию вынуждена повторить - и, главное, для кого? Для зазнавшегося Бабкина, который совсем недавно, при постройке телевизора, считал Надину консультацию излишней.

- Вам, конечно, знакомы работы советских ученых, впервые доказавших возможность радиолокации луны и других планет, - говорила Надя, чувствуя свое превосходство, будто перед ней стоял не техник, а какой-нибудь пятиклассник. Точными расчетами они определили, что таким образом можно измерять расстояние до небесных тел.

Все это было давным-давно известно Бабкину. Но выдержка какова! Спокойно, не перебивая, он слушал Надю, будто впервые узнал, что американцы ухватились за эту идею, мощным радиолокатором послали сигнал на Луну и через две с половиной секунды приняли его отражение. Разве это новость? Он знал также, что практические янки потом сделали вывод: "Ага, значит, можно послать на Луну сигналы телевидения. Отраженными их примут на всем полушарии". Кричали, кричали, наконец скисли. До практического решения вопроса было слишком далеко.

Надя помахала перчаткой, спрятала улыбку и, будто невзначай, заметила:

- Эту же ошибку повторил техник на другом полушарии. Вероятно, был не в ладах с математикой. Но что вы смеетесь, Бабкин?

А он действительно радовался. Лаборантка ничего не знала о работах советских ученых в этой области, о тщательном анализе скороспелого, необоснованного проекта, который был ими хорошо изучен. Все получается не так-то просто, как она думает, и напрасно она приписывает советскому технику научный авантюризм. Кто-кто, а Бабкин честно сделал все расчеты, даже с высшей математикой он на короткой ноге. Ошибся не техник, а лаборантка Колокольчикова, недальновидная и слишком самоуверенная.

Все еще улыбаясь, Бабкин заложил большие пальцы за ремень и, весело покачиваясь на каблуках, спросил:

- Хотите, скажу, почему у американцев ничего не могло получиться?

- Пожалуйста, - буркнула она, насторожившись.

И Бабкин убедительно изложил все то, что Наде было известно от Вячеслава Акимовича. Заглядывая в блокнот, техник приводил цифры, полностью уничтожавшие громкую славу американской научной идеи. Прежде всего, радиолучу нужно прорваться сквозь атмосферу, где он потеряет много энергии. Затем на поверхности Луны он как бы завязнет в ущельях, кратерах, трещинах. Луна меньше всего напоминает зеркало. Будут получаться разные искажения. Но все же допустим, что какая-то ничтожная частица энергии все же отразится от морщинистого лунного лика и рассеется в разные стороны... Снова преодолевая тысячи километров и толстый слой атмосферы, какой-нибудь слабенький ради