Глава седьмая

Услышав слова комиссара, Торчинский откинул голову назад и закрыл глаза. Мужчины, сидевшие в номере, терпеливо ждали, когда он заговорит. Наконец Торчинский открыл глаза и сказал:

— Вы правы. Скрывать что-либо глупо. Да, это все правда. Она пришла ко мне в номер. Но между нами ничего не было.

— Подождите, — прервал его комиссар, — значит, вы мне только что солгали. Вы сказали, что виделись с Лабунской только тогда, когда поднимались в номер до ужина. А сейчас выясняется, что вы виделись с ней и после того, как поднялись в свой номер. То есть непосредственно перед убийством. Или во время убийства?

— На что вы намекаете?

— Пока я только спрашиваю.

— Я сказал вам правду. Я не поднимался на десятый этаж после того, как мы все вышли из номера и спустились вниз. Из ресторана я поднялся к себе в номер. А не в номер, где произошло убийство.

— Но вы не сказали, что виделись с убитой.

— А вы не спрашивали. Вы спросили, куда я поднялся, и я вам честно ответил, что был на девятом этаже, у себя в номере.

— Хорошо, — сказал комиссар, — предположим, что вы забыли сообщить мне о таком важном факте. Допустим, что я вас о нем не спросил, так как не мог предположить, что вы встречаетесь с замужней женщиной. Но как вы поднялись к ней в номер?

— Я не поднимался к ней в номер! — закричал Торчинский. — Я же вам объяснил, что поднялся в свой номер. Я переодевался, когда она ко мне позвонила. Я открыл дверь и очень удивился. Она вошла, мы перекинулись парой фраз, и она ушла. Вот и все. Мне не о чем вам рассказывать.

— Как долго она была в вашем номере?

— Недолго. Несколько минут.

— И потом ушла?

— Да, потом ушла.

— Можно мне задать один вопрос? — подал голос Дронго.

Комиссар обернулся к нему и кивнул головой.

— Лабунская испачкала платье и поднялась, чтобы переодеться, — напомнил Дронго. — Как я понимаю, это не та женщина, которая в подобном виде может зайти в гости даже к очень хорошему знакомому. Она ведь могла переодеться и спуститься к вам. Почему она так торопилась? Что именно она хотела вам сообщить?

— Ничего, — удивился Торчинский, — она пришла ко мне в номер и сказала буквально несколько слов. Вспомнила о моем концерте в Варшаве, о нашей встрече в прошлом году в Лондоне. Вот и все. Потом она ушла.

— И только из-за этого Лабунская поднялась к вам в своем испачканном платье? — переспросил Дронго.

— Получается, что так, — пожал плечами Торчинский, — я сам ничего не понимаю.

— И вы были с ней только несколько минут, — разочарованно уточнил Хеккет.

— Да, — ответил Торчинский.

— Он говорит правду, — вспомнил Дронго. — Мы поднялись в ее апартаменты через несколько минут, и она уже была в своем номере.

— Это не доказательство, — возразил Хеккет, — время — чисто субъективная категория. Вы знаете это лучше меня, Дронго. Возможно, на самом деле прошло не несколько минут, а минут пятнадцать-двадцать.

— Ну и что? — зло спросил Торчинский.

— Ничего. Но это меняет все ваши показания. Одно дело остаться с женщиной на несколько минут, а другое — минут на пятнадцать-двадцать.

— Вы удивительно непорядочный человек, мистер Хеккет, — ледяным тоном заметил Торчинский.

Но на Хеккета подобные уколы не действовали. Он лишь усмехнулся.

— Это легко проверить, — сказал Дронго. — Если на пленке с девятого этажа зафиксирован приход Лабунской, то должен быть зафиксирован и ее уход. Через несколько минут, как нам сказал сеньор Торчинский. Мы можем просто просчитать время.

— Верно, — кивнул комиссар.

Он поднялся и позвал своего помощника:

— Паоло, прокрутите пленку и уточните, сколько минут убитая была в номере сеньора Торчинского. Хотя нет. Принесите мне кассету, мы ее сами посмотрим.

— Здесь нет видеомагнитофона, — виновато сказал Паоло, — но мы можем подключить эту кассету на ваш номер.

— Хорошо, — разрешил комиссар, — начните с того момента, когда сеньор Торчинский появляется на этаже. А мы засечем время и посмотрим, сколько минут провела женщина в его номере.

— Сейчас сделаем, — кивнул Паоло и выбежал из номера.

Комиссар взял пульт и включил телевизор. На одном из каналов показывали откровенный секс. Хеккет громко засмеялся. Комиссар нахмурился и переключил на следующий канал, где шел боевик. Они ждали недолго, около двух минут, пока наконец экран не погас. Раздался телефонный звонок. Комиссар поднял трубку.

— Хорошо, — сказал он, — мы ждем.

На экране появилось изображение коридора. Из кабины лифта вышли два человека: Олег Торчинский и женщина — маленькая, полная, с рыжими волосами.

— Кто это? — спросил комиссар.

— Откуда я знаю, — нервно ответил Торчинский. — Посмотрите, она идет в другую сторону.

Женщина действительно свернула в другой конец коридора. Торчинский улыбнулся дежурной и пошел к себе в номер. Все смотрели на экран телевизора. Створки кабины лифта снова открылись, и в коридоре показался высокий пожилой господин. Он подошел к дежурной, что-то спросил, затем прошел дальше. И наконец появилась Екатерина Лабунская. Она явно нервничала, оглядывалась по сторонам. Подойдя к дежурной, спросила номер Торчинского и прошла дальше, еще раз оглянувшись.

Увидев Лабунскую, Торчинский тяжело вздохнул и отвернулся. Комиссар посмотрел на часы. Время пошло. Из кабины лифта вышли два человека — мужчина и женщина. Они быстро прошли по коридору. Комиссар еще раз посмотрел на часы. Прошла минута, другая, третья.

— Когда рядом такая красивая женщина, время проходит незаметно, — прокомментировал Хеккет, и в этот момент на экране телевизора появилась Лабунская. Она быстро прошла к лифту, даже не обернувшись в сторону дежурной.

— Четыре с половиной минуты, — заметил комиссар, — кажется, вы были правы, сеньор Торчинский. И больше вы с ней не виделись?

— Нет, — глухо сказал Торчинский. — А это не могло быть самоубийство? Она была очень взволнованна.

— К сожалению, нет, — ответил Террачини, — человек не может задушить себя сам. Это невозможно. Кроме того, исчезли драгоценности сеньоры.

— Вы думаете, ее ограбили? — не поверил Торчинский.

— Пока мы ничего не знаем. Спасибо за помощь. Можете вернуться в свой номер.

— Спасибо. До свидания.

Торчинский поднялся и вышел из гостиной. Комиссар достал сигареты и наконец закурил. Потом взглянул на Хеккета и Дронго.

— Прямо классический случай для любителей детективов, — раздраженно заметил Террачини, — убита женщина в апартаментах, куда никто не мог попасть. У мужа и возможного любовника алиби. И люди, которых можно было подозревать, тоже имеют алиби. Что остается делать?

— Подумать, как убийца мог попасть в апартаменты Лабунских, — подсказал Дронго.

— Каким образом? — спросил комиссар. — Мои люди обыскали все вокруг, проверили аварийные выходы, осмотрели балконы. Сюда невозможно попасть, минуя коридор. А в конце коридора сидела дежурная.

— А если убийца вошел с другого входа? — спросил Дронго.

— Невозможно. Все аварийные выходы спроектированы таким образом, что двери открываются только на лестницу и ниоткуда нельзя проникнуть внутрь. С лестницы невозможно попасть в коридор, сеньор Дронго, можно только выйти на первом этаже.

— Рядом есть аварийный выход, — напомнил Дронго. — Ваши люди проверили и его?

— Конечно, мы все проверили. Получается, что убийца ждал свою жертву в номере. А затем, совершив убийство, каким-то образом ушел отсюда, спустившись по аварийной лестнице.

— Тогда как он попал в номер? — спросил Дронго. — Ведь он все равно должен был каким-то образом попасть в номер. И где прятался? Сначала в номер поднялся Марк Лабунский и никого не заметил, а затем здесь были мы с Обозовым и убитая. И никто не видел предполагаемого убийцу. Получается, что убийца появился здесь невероятным образом. Убил свою жертву и растворился.

— Я бы не шутил на вашем месте, — мрачно посоветовал комиссар, — мне придется попросить вас никуда не уезжать из Рима еще несколько дней.

— У меня дела, — возразил Дронго.

— Но вы главный подозреваемый, — парировал комиссар. — Извините меня, но я не могу разрешить вам покинуть Рим. Пожалуйста, задержитесь на несколько дней.

— Хорошо, — кивнул Дронго, поняв, что спорить не стоит.

— Спасибо, сеньор Дронго, за понимание наших проблем, — устало сказал комиссар.

Дронго поднялся и, кивнув комиссару на прощание, вышел из гостиной. В коридоре он встретил Андреа и еще одного сотрудника полиции.

— Извините, Андреа, — сказал Дронго, — я хочу осмотреть аварийный выход.

— Он рядом с вами, сеньор, — показал Андреа на дверь, над которой была специальная табличка с надписью «Выход».

Дронго открыл дверь. Осмотрел лестницу. И закрыл дверь. Затем спросил у Андреа:

— Где участники нашего совместного ужина?

— В соседнем номере, — сообщил Андреа, — комиссар просил не расходиться. Вам нужно подождать вместе с ними.

— Хорошо, — сказал Дронго.

Он не стал ревновать к Уорду Хеккету. В конце концов комиссар Террачини имел право на свои пристрастия. Хеккету он разрешил остаться в апартаментах Лабунских, а Дронго удалил. Если учесть, что первого он знал много лет, а второй был в числе главных подозреваемых, то все было правильно.

Дронго вошел в соседний номер, где находились ошеломленные сегодняшним событием люди. Жураева сидела в кресле, а муж устроился рядом на стуле и держал ее руку в своих, словно пытаясь защитить жену от волнений. На диване устроились супруги Соренко. В другой комнате в полном одиночестве сидел Марк Лабунский. Он курил сигару, и никто не решался его потревожить.

Обозов сидел у стола и что-то сосредоточенно писал. Торчинский сидел в кресле на балконе. Все были в подавленном состоянии.

— Вас тоже попросили к нам присоединиться? — спросил Леонид Соренко. — Этот комиссар потратил все время на беседы вместо того, чтобы проверить соседние номера. Возможно, убийца прячется там.

— Они проверяют все вокруг, — возразил Дронго, усаживаясь на стул рядом с Обозовым, — но ему кажется, что убийцу нужно искать среди нас.

— Он идиот, этот ваш комиссар, — гневно заявил Жураев, — можно было догадаться, что здесь приличные люди.

— Да, — согласился Дронго, — но иногда приличные люди приходят в собор и там громко ссорятся.

Елена Жураева вздрогнула. Она взглянула на мужа и едва не расплакалась. Тот сжал ей руку.

— Что вы хотите этим сказать? — разозлился Дмитрий. — Почему вы позволяете себе подобные намеки?

— Потому что я люблю Рим и иногда хожу в соборы, — спокойно продолжал Дронго, — например, сегодня днем, хотя нет уже вчера, я был в соборе Сан Джованно ин Латерано…

— Хватит, — простонала Елена.

— Чего вы от нас хотите? — зло спросил Жураев.

— Ничего. Хотел с вами переговорить. Может, выйдем на балкон?

В отеле были просторные балконы, обвитые плющом. На каждом из них в специальных деревянных ящиках росли роскошные цветы. Жураев с Дронго вышли на балкон. Торчинский недовольно взглянул на них.

— Вы должны разговаривать именно здесь? — спросил певец.

— Да, — невежливо ответил Дронго, — и будет неплохо, если вы вернетесь в комнату. Нам нужно поговорить.

Торчинский удивленно взглянул на него, но ни о чем не стал спрашивать. Он поднялся и вышел с балкона.

— Что вы плели насчет собора? — грубо спросил Жураев.

— Не так нагло, — посоветовал Дронго. — Я слышал, как вы обменивались комплиментами в адрес семьи Лабунских. Вы, кажется, не хотели, чтобы договор был подписан.

— Не так громко, — оглянулся Жураев. — Что вы делали в соборе? Следили за нами?

— Нет. Я оказался там случайно. И видел, как вы нервничаете. Ведь ваша жена даже не хотела сюда идти.

— Это непорядочно. Шантажировать нас подслушанным разговором…

— Вы не поняли, — сказал Дронго, — никто не собирается вас шантажировать. Мне нужно всего лишь разобраться в ситуации. Понять, что именно произошло. Поэтому я и позвал вас сюда. Иначе я задал бы свои вопросы при всех.

— Что вы хотите?

— Понять, почему не стоило подписывать этот договор.

— Я работаю на одну финансовую группу, а Марк Лабунский возглавляет другую. Наши интересы не всегда пересекаются.

— И он, зная это, пригласил вас к себе на ужин?

— Он думает, что в нашей группе его друзья, — вздохнул Жураев, — но это не совсем так. Когда речь идет об очень больших деньгах, все быстро забывают и про дружбу, и про порядочность. Как будто вы не знаете.

— Ясно, — нахмурился Дронго. — Чем больше сталкиваюсь с новыми капиталистами, тем больше вас ненавижу. Наверно, Лабунский мог подозревать нечто подобное.

— Не думаю, — торопливо сказал Жураев, оглядываясь на дверь, — скорее, не знаю. Но у него хорошие отношения с президентом нашего банка и с председателем совета директоров.

— Во время ужина вы вместе со своей супругой вышли из ресторана. Куда вы пошли?

— Ей нужно было в туалет, и я ее проводил.

— И потом никуда не отлучались?

— Нет. Хотя, да. Поднялся в холл и узнал, не было ли на мое имя факса. Потом спустился вниз и подождал жену.

— Ждали указаний из своего банка, — понял Дронго. — Вы, очевидно, уже успели им сообщить о готовящемся подписании.

— Я не стану отвечать на ваши оскорбления, — ответил Жураев.

В этот момент на балкон вышел Станислав Обозов. Взглянув на явно взволнованного Жураева и мрачного Дронго, он спросил:

— У вас проблемы?

— Нет, — ответил Дронго, — уже никаких проблем.

Они вернулись в гостиную. Торчинский взглянул на них, но ничего не сказал. Из соседней комнаты вышел Марк Лабунский.

— Очень хочется курить, — признался он, — и мне, кажется, нужно выпить.

— Нам всем нужно выпить, — поддержал его Леонид Соренко, — я закажу в ресторане бутылку виски. Эти маленькие бутылочки в мини-баре вмещают аптекарскую порцию.

— У нас в президентских апартаментах есть большие бутылки, — напомнил Марк, — может, нам разрешат вернуться в наш номер и взять мои сигары и две бутылки виски. Обозов, узнай у полицейских, можно ли забрать виски и сигары.

— Сейчас узнаю.

Обозов вышел из номера. Спустя некоторое время он вернулся с коробкой сигар и двумя бутылками виски, одна из которых была открыта. Он поставил бутылки на стол, положил коробку с сигарами. Торчинский недовольно покосился на сигары, но ничего не сказал.

Лабунский взял сигару, закурил и отошел в угол комнаты. Все смотрели на него, словно ожидая, что он сейчас может скажет.

— Вот такие дела, — наконец негромко произнес Марк, и все невольно посмотрели на него.

— Леонид, — сказал, словно вспоминая, Лабунский, — тебя ведь долго не было, а когда ты вернулся, придумал сказку про падение в туалете. Где ты был все это время?

— Я упал. Честное слово, я упал, — пробормотал Соренко, нервно оглядываясь по сторонам. — Я действительно упал.

— Ладно, — прервал его излияния Лабунский, — мне интересно другое. Кто мог подняться в наш номер и украсть Катины драгоценности? Ты не знаешь, Клавдия, кто это мог быть?

— Вы что меня подозреваете? — испугалась Клавдия. — Меня, ее сестру? Да я бы себе руки отрезала, чем такое сделала.

— Я не говорю, что это ты. Я спрашиваю — кто это мог сделать?

— Не знаю. Откуда мне знать. Катя никогда не говорила мне о своих проблемах.

— Но кто-то ее убил! — закричал Лабунский, бросая сигару в угол. Она упала, и от нее во все стороны полетели искры. Обозов подошел, поднял сигару и, сломав ее, потушил в пепельнице.

— В номер мог попасть только человек, имеющий две карточки, — напомнил Соренко, — от кабины лифта и от вашего номера.

— От номера необязательно, — тихо сказал Лабунский, — может, это был знакомый и она сама открыла ему дверь. Или он сказал, что является сотрудником гостиничной службы. Все могло быть: она не знала, что такое осторожность. Была безрассудной.

— Почему тогда он не убил ее сразу, а прошел с ней в спальню? — спросил Торчинский.

— Не знаю, — зло ответил Лабунский, — я сам ничего понять не могу. Обозов, где мои карточки?

— Я отдал их комиссару, — сообщил Обозов.

— У вас, Торчинский, есть свои карточки?

— Есть, — ответил Олег, — но они от моего номера и от кабины лифта.

— Выходит, что карточки были только у Кати, у Обозова и у вас, — сказал, обращаясь к Торчинскому, Леонид Соренко.

— Получается так, — согласился Олег.

— Может, вы их кому-нибудь отдавали? — осведомился Соренко.

— Нет, никому.

— А вы, Обозов?

— Только комиссару.

— Тогда получается, что никто из нас не мог подняться на этаж, — сделал заключение Соренко.

Дронго подошел к мини-бару и достал бутылочку апельсинового сока.

— Достаньте мне яблочный сок, — попросила его Клавдия Соренко.

Дронго достал вторую бутылочку и протянул ее женщине.

— Нужно принести лед для виски, — вздохнул Обозов, взглянув, как Лабунский наливает себе виски.

Жураев подошел и тоже плеснул себе полстакана. Обозов уже взял ведерко для льда, чтобы принести лед, как его опередила Клавдия Соренко. Она чувствовала себя самой близкой родственницей покойной. И соответственно — самого Марка Лабунского.

— Сидите, я принесу, — сказала она, выходя из номера.

Машина для выработки льда была напротив их номера. Клавдия вернулась через минуту с полным ведерком льда. Она достала щипцы и осторожно положила несколько кусочков сначала Лабунскому, а затем — своему мужу. Потом отдала ведерко Жураеву, чтобы он сам положил себе лед. Соренко плеснул себе виски из начатой бутылки.

— Я не знаю, кто это сделал, — сказал Соренко. Он был немного пьян. — Но мы все равно найдем этого типа. Мы его все равно найдем.

— Тебе нужно проспаться, — грубо оборвал его Марк Лабунский.

Он подошел к коробке с сигарами, взял одну и, держа ее в руках, потянулся за своим стаканом.

— Она была прекрасным человеком, — вздохнул Торчинский.

Все молчали. Никто не сказал ни слова. Ни в поддержку, ни в опровержение. Лабунский обвел всех присутствующих недовольным взглядом и, взяв свой стакан, вышел на балкон. Он щелкнул зажигалкой, и все слышали, как он положил зажигалку на столик.

— Какая странная ночь, — произнесла Елена Жураева.

И в этот момент послышался звон разбитого стакана. Все повернулись в сторону балкона. Обозов и Соренко поспешили туда. Марк Лабунский пытался схватиться за перила, но не сумел. И рухнул на пол, опрокинув столик. Золотая зажигалка полетела на пол и упала рядом с ним. Соренко бросился к Марку. Обозов пытался поднять ему голову, но все было напрасно. Когда остальные мужчины вышли на балкон, Марк Лабунский был мертв.